Митрий не ответил сразу. Он взял папку, провёл по обложке пальцем, будто ощущая вес того, что внутри.
— Тогда слушай меня внимательно, — сказал он наконец. — Мы не объявляем тревогу. Мы не поднимаем шум. Мы смотрим.
— И ждём? — Алексей усмехнулся без веселья.
— И считаем ходы, — поправил Митрий. — Потому что, если Кришинская жива — а я исхожу из этого, — она выйдет сама. А если нет… — он сделал паузу, — тогда тот, кто решил убрать её тихо, допустил ошибку. И эта ошибка себя проявит.
Он снова надел очки.
— А пока, Лёша, ты будешь делать то, что умеешь лучше всего.
Алексей напрягся.
— Что именно?
— Быть на виду, — спокойно ответил Митрий. — И не дёргаться.
Он встал, давая понять, что разговор окончен.
— Потому что сейчас нас смотрят. И мне нужно видеть, кто начнёт нервничать первым.
За окном поднялся шум, сначала глухой, разрозненный, потом собранный в узнаваемый рисунок. Голоса, отрывистые команды, скрип тормозов и тяжёлый стук колёс по мостовой. Экипажи подъезжали один за другим, и город будто сделал вдох поглубже, готовясь к чему-то лишнему.
Митрий не сразу повернулся к окну. Он лишь слегка приподнял бровь, словно отметил для себя новую переменную, не требующую немедленной реакции. Стук в дверь был резким, без сомнений и вежливых пауз. В следующий миг она распахнулась, и на пороге появилась Лидия. Спина прямая, волосы убраны безупречно, но в этом порядке чувствовалась трещина — слишком быстрый вдох, взгляд, который на секунду метнулся к Алексею, прежде чем остановиться на Митрии.
— Командир, — сказала она, стараясь держать голос ровным. — Приехал царь.
Митрий тихо выругался, почти беззвучно, как человек, который ругается не из злости, а по привычке. Он поднялся, неторопливо, без суеты, и начал поправлять форму — манжеты, ворот, пуговицу, которую и так не к чему было придраться. Этот жест был знаком всем в Управлении: Славинский приводил в порядок не одежду, а себя.
— Благодарю, Лидия, — сказал он спокойно. — Передайте, что я спущусь немедленно.
Она кивнула, задержавшись в проёме на лишнюю долю секунды, будто хотела что-то добавить, но передумала. Дверь закрылась мягко, аккуратно, слишком аккуратно для того, что только что было сказано.
Алексей всё это время молчал. Он нахмурился, сжал челюсть и медленно выдохнул, глядя не на дверь и не на окно, а куда-то в сторону, словно пытался собрать в голове картину, которая упрямо не складывалась.
— Это плохо, — сказал он наконец.
— Это ожидаемо, — ответил Митрий, застёгивая последний крючок. — Когда пропадают такие фигуры, наверху начинают нервничать. А когда нервничает верх, он спускается вниз лично.
Он посмотрел на Алексея внимательно, уже не как начальник, а как человек, который знает, что дальше будет только сложнее.
— И запомни, Лёша, — добавил он негромко. — Сейчас мы говорим мало, смотрим внимательно и ни в коем случае не торопимся оправдываться.
Алексей кивнул, но в его взгляде мелькнуло что-то острое, почти упрямое.
— Потому что, если царь здесь, — сказал он, — значит, игра вышла за пределы Управления.
Митрий задержался у двери и на мгновение позволил себе кривую усмешку.
— Она там была с самого начала, — ответил он. — Мы просто слишком долго делали вид, что это не так.
Он открыл дверь, и шум снаружи ворвался в кабинет сразу, плотный и живой. Управление переставало быть замкнутым пространством. И это, пожалуй, было самым тревожным из всего.
Зал для приёма подготовили быстро и без лишней помпы, как это умели делать только в Управлении. Пространство оставили почти пустым. Каменные стены, высокий потолок, тяжёлые шторы отодвинуты ровно настолько, чтобы свет ложился строго и честно, без полутонов. В центре кресло, не трон и не демонстрация власти, а точка, вокруг которой всё выстраивалось само.
Царь сидел прямо, собранно, словно каждая мышца помнила, зачем она здесь. Роман Андреевич Ремезов выглядел подтянутым, спокойным, с волевым подбородком. Он не опирался на спинку кресла, не расслаблялся и не искал удобства. Его присутствие не давило, но и не оставляло пространства для иллюзий. Это был человек, который не повышает голос, потому что в этом нет необходимости.
В зал вошли Митрий, Алексей и Лидия. Двери закрылись за ними почти беззвучно, и сразу стало ясно, что дальше разговор пойдёт без свидетелей. Стояла только личная стража царя — двое у стены, неподвижные, как часть архитектуры. Их не интересовало содержание беседы, лишь её границы. Больше никого не допустили, и это ощущалось не как формальность, а как чётко проведённая линия.