Мужчина, который возглавлял Управление уже двенадцать лет. Бывший Держатель, списанный после тяжёлого перегруза. Об этом знали немногие, и никогда не произносили вслух. Гера остановилась у стола. Яша, как и полагалось, остался у двери.
— Вы приняли узел Второго квартала, — продолжил Славинский. — Без предварительного согласования.
— Узел был сорван, — ответила Гера спокойно. — Город начал забывать себя. В таких случаях согласование не предусмотрено.
Славинский сделал пометку на полях. Его движения были точными, выверенными, знающего человека, привыкшего держать под контролем не только бумаги.
— Вы знаете протоколы, — сказал он.
— Знаю, — кивнула Гера. — И знаю, где они перестают работать.
Он поднял взгляд. Глаза у него были светлые, усталые, без привычной для начальников жёсткости. Мужчина поправил очки.
— Совет недоволен, — сказал Славинский. — Военные требуют перераспределения нагрузки. Король ждёт гарантий.
— Гарантий чего? — тихо спросила Гера. — Что мы выдержим ещё немного?
Он помолчал.
— Вам предлагают расширить зону удержания, — произнёс он наконец. — Временно.
Гера едва заметно вздохнула.
— «Временно» — слово, которое почти всегда звучит дольше человеческой жизни, — сказала она. — Сколько узлов?
— Столько, сколько потребуется, — ответил Славинский.
Они оба знали, что это не ответ.
— Второй Держатель погиб не от истощения, — сказала Гера мягче. — Его связь была вырвана. Вы видели отчёт.
Славинский провёл пальцами по краю стола, словно проверяя, всё ли ещё на месте.
— Я видел цифры, — сказал он. — А цифры говорят, что система пока функционирует.
— Потому что есть те, кто её держит, — ответила Гера. — Пока есть.
Он долго смотрел на неё, не перебивая.
— Вы устали, Гера, — сказал он наконец. — И это не упрёк.
— Я знаю, — ответила она. — Поэтому и пришла.
Славинский откинулся в кресле. Оно тихо скрипнуло — почти жалобно.
— Вы хотите расследование, — сказал он. — И пересмотр принципов.
— Я хочу, чтобы мы перестали называть жертвы побочным эффектом, — сказала Гера. — Они и есть система.
Он закрыл папку. Медленно, будто взвешивая решение.
— Когда-то я говорил так же, — произнёс Славинский тише. — До того, как понял, сколько людей держится на этой лжи.
Гера посмотрела на него внимательнее.
— И вы всё ещё здесь.
— Потому что, если уйду я, — ответил он, — придёт тот, кто не задаст ни одного вопроса.
Молчание между ними стало иным — не служебным.
— Я не могу остановить это, — сказал Славинский. — Не сейчас.
— Я знаю, — кивнула Гера. — Но вы можете замедлить.
Он задержал взгляд, потом почти незаметно кивнул.
— Отдых. Наблюдение. Без самовольных действий, — произнёс он официально и уже тише добавил: — Берегите себя, Кришинская. Нас таких осталось мало.
Она склонила голову — не как подчинённая, а как человек, который понял.
В коридоре Яша заговорил не сразу.
— Он… не враг, — сказал он осторожно.
— Нет, — ответила Гера. — Он просто слишком долго держит то, что давно трещит.
Коридор тянулся длинной прямой, выложенной тем же камнем, что и весь корпус Управления. Здесь всегда было прохладнее, чем в кабинетах, и тишина держалась иначе — не как запрет, а как привычка. Гера прошла половину пролёта, когда почувствовала присутствие ещё до того, как увидела.
Алексей Милонский шёл навстречу. Высокий, широкий в плечах, в форме полевого командира, которую невозможно было перепутать с канцелярской. Движения уверенные, выверенные, без суеты. Такие люди не спешат — они приходят вовремя. Они остановились почти одновременно, будто оба заранее знали, что разойтись, не взглянув друг на друга, не получится.
— Кришинская, — сказал он.
— Милонский, — ответила Гера так же ровно.
Он изменился. Стал жёстче, собраннее, будто всё лишнее было вырезано временем. Лицо обветренное, с тенью усталости у глаз. В нём всё ещё чувствовалась та самая сила — не показная, а спокойная, надёжная. Сила человека, который привык быть впереди. Когда-то именно это и притягивало. Они проходили обучение вместе. Одни и те же полигоны, одни и те же узлы, одни и те же ночи без сна. Тогда Алексей всегда был первым — в выдержке, в расчётах, в решениях. Гера смотрела на него с тем тихим восхищением, которое не требует слов. Он не замечал её. Или умело делал вид.