Мария появилась из кухни почти сразу. В руках у неё были чашки, она поставила их на стол аккуратно, стараясь не стукнуть, следом поставила дымящийся чайник. Пар поднимался ровно, успокаивающе, и на секунду в комнате стало теплее. Глаза у Марии всё ещё были влажные, ресницы склеились, но она держалась — ровно, собранно, как умела всегда. Они все делали молча. Сначала чай разлили, потом все расселись, будто телу нужно было убедиться, что опасность действительно позади. И только потом, негромко, без лишних подробностей, они рассказали, как попали в засаду, как пространство сомкнулось слишком резко, как нити пошли не по тем траекториям. Рассказ был сдержанный, без героизма. Главное в нём было одно: им удалось выбраться. И сейчас, в этой квартире с длинным коридором и тёплым чайником, это ощущалось почти чудом.
Гера опустила чашку на стол чуть резче, чем собиралась, и только потом поняла, что звук получился слишком отчётливым. Она оглядела их по очереди — Мария, Илья, Аркадий — и впервые за всё это время позволила себе не прятать мысль, которая уже оформилась внутри. Это была не тревога и не догадка. Это было понимание: охота началась.
— Нужно дождаться Яшу, — сказала она ровно. — Потом сядем и составим план. Сейчас главное — не дергаться.
Мария напряглась сразу. Это было видно по плечам, по тому, как она замерла, будто слова Геры ударили не по слуху, а прямо в грудь. Глаза снова наполнились слезами, которые она изо всех сил пыталась удержать. Илья отвернулся, глядя куда-то в стену, слишком внимательно, слишком долго.
Гера не сразу это уловила. Она всё ещё была в движении мысли, в привычной логике действий. Только когда молчание стало плотным, почти вязким, она почувствовала, что что-то не сходится.
Аркадий понял раньше неё. Он тихо подошёл, остановился за её спиной и положил руку ей на плечо — не удерживая, не останавливая, просто обозначая присутствие. Этот жест был спокойным и тяжёлым, как якорь.
— Да что происходит? — спросила Гера, уже чувствуя, как внутри поднимается холод.
Мария не выдержала. Она сжала ладони, прижала их к лицу, словно пыталась удержать всё сразу — дыхание, голос, себя.
— Яша… — слова дались с трудом. — Он не придёт. Он… он больше никуда не придёт.
Слёзы прорвались, и она уткнулась лицом в руки, плечи мелко затряслись. Комната будто сжалась.
Илья повернулся к Гере. Его взгляд был прямым и усталым.
— Наш информатор видел, как он умер, — сказал он тихо. — Быстро. Почти сразу.
Слова повисли в воздухе, не находя опоры. Гера стояла, не двигаясь, и внутри будто что-то отказалось принимать услышанное. Мысль не складывалась, не соединялась с образом Яши — живого, насмешливого, всегда рядом. Она пыталась ухватиться за что-то рациональное, за деталь, за ошибку, но ничего не находила.
— Нет, — сказала она почти шёпотом, не глядя ни на кого. — Это… нет.
Она резко встала, стул сдвинулся с сухим скрипом. Гера прошлась по комнате, один раз, второй, словно движение могло вытолкнуть из неё эту новость. В голове было пусто и шумно одновременно. Руки дрожали, но она сжала их в кулаки, не позволяя себе остановиться.
— Я не верю, — повторяла Гера снова и снова, будто слова могли что-то удержать, не дать рассыпаться. — Не верю… Это же Яша. Наш Яша. Он всегда находил выход. Всегда. Он мог вывернуться из любой ловушки, договориться, исчезнуть, пошутить так, что опасность теряла форму. Не так. Только не так…
Речь постепенно распадалась, превращалась в обрывки, в дыхание, в глухие, неразличимые звуки. Она ходила ещё несколько секунд, потом силы внезапно закончились, будто кто-то просто выключил свет. Гера опустилась на диван, тяжело, не удерживая себя, и мир сузился до одной точки. В комнате никто не заговорил. Даже чайник перестал шуметь, словно и он понял, что сейчас не время. Гера обхватила голову руками, прижала ладони к вискам, будто могла удержать их от взрыва. Внутри ещё цеплялось неверие, последнее, упрямое, но оно таяло, уступая место другому чувству — тёмному, горячему, не знающему слов.
Злость пришла резко, без предупреждения. Не вспышкой — волной. Она накрыла с головой, выдавила воздух из груди. Это была не ярость в чистом виде, а что-то гуще, тяжелее, страшнее. Злость за отца, которого она не успела спасти. За дом, который исчез, будто его никогда и не было. За Яшу, которого просто вычеркнули, как ненужную строчку. Всё это сошлось в одной точке, стянулось, требуя выхода. Гера сжала пальцы так, что ногти впились в кожу, и на мгновение ей показалось, что если она не разрушит хоть что-то прямо сейчас, то развалится сама.