Крик вырвался сам. Резкий, сорванный, полный боли и гнева. Он ударил в стены, в потолок, прокатился по комнате, заставив всех вздрогнуть. Мария вскинула голову, Илья резко вдохнул, Аркадий шагнул ближе, готовый удержать, если потребуется. Но Гера уже не видела их. Перед глазами вспыхивали образы, обрывки воспоминаний, лица, которые исчезали один за другим. И в этом крике было обещание — не им, не себе, а всему миру: она больше не будет терпеть. Ни тени. Ни полшага назад.
Воздух в комнате ещё дрожал, будто стены не сразу поняли, что можно снова стоять спокойно. Гера сидела, наклонившись вперёд, локти упирались в колени, руки всё ещё сжимали голову. Дыхание было рваным, тяжёлым, словно она только что вынырнула с большой глубины.
Аркадий присел рядом, не торопясь, оставляя между ними нужное расстояние. Он ничего не сказал. Просто был здесь. Его присутствие чувствовалось физически — как спина у стены, как пол под ногами. Мария осторожно подошла, опустилась на край кресла напротив, вытирая лицо тыльной стороной ладони, стараясь взять себя в руки. Илья всё ещё стоял у стены, но теперь смотрел прямо на Геру, не прячась.
— Это не случайность, — сказал он наконец. Голос был тихим, почти будничным, но именно этим и резал. — Яша не был целью сам по себе. Он был предупреждением.
Гера медленно подняла голову. Взгляд стал другим. Пустоты в нём больше не было.
— Для кого? — спросила она.
— Для нас, — ответила Мария. — Для тебя.
Слова легли тяжело, но на этот раз не сломали. Гера выпрямилась, убрала руки, провела ладонями по лицу, словно стирая с себя остатки слабости. Злость никуда не делась, но теперь она собралась, сжалась в плотный, острый ком.
— Значит, они знают, где бить, — сказала она ровно. — Бьют по тем, кто рядом. По тем, кто держит систему живой.
— И по тем, кто тебе дорог, — тихо добавил Аркадий.
Она коротко кивнула. Отрицать было бессмысленно.
— Тогда слушайте, — сказала Гера и поднялась. Голос уже не дрожал. — Прятаться больше нельзя. Они думают, что мы разбежимся. Что испугаемся. Что я сломаюсь.
Она обвела их взглядом — каждого по очереди.
— Этого не будет.
В комнате снова стало тихо, но теперь это была другая тишина. Рабочая. Собранная.
— Яша не умер зря, — продолжила она. — И отец тоже. Если они решили превратить нас в мишень, значит, мы слишком близко подошли к правде. Значит, дальше будем идти быстрее.
Мария выпрямилась, вытерла остатки слёз и кивнула.
— Что ты предлагаешь?
Гера посмотрела в сторону окна, туда, где за стенами продолжал жить город, ничего не зная о том, что под его камнем уже трещит основа.
— Я хочу узнать, кто именно дал приказ, — сказала она. — Не исполнителя. Не тень. Того, кто дёргает за нити. И для этого нам придётся сделать то, чего от нас не ждут.
Она повернулась к Аркадию.
— Нам придётся выйти из тени.
Он встретил её взгляд спокойно.
— Тогда они начнут охоту по-настоящему.
— Она уже идёт, — ответила Гера. — Просто теперь мы перестанем убегать.
И в этот момент все поняли: пути назад больше нет.
Гера говорила уже не на подъёме злости, а на выверенной, холодной решимости. Это чувствовалось сразу — по темпу, по тому, как она не спешила, но и не оставляла пустот между словами.
— В первую очередь мы доберёмся до Климова и Берга, — сказала она. — По одиночке нас будут щёлкать дальше, как щепки. Нам нужно собраться всем вместе. Они сейчас на южной стороне.
Илья сразу нахмурился, провёл ладонью по перевязи на груди, будто сверяя расчёты внутри себя.
— Там уже неспокойно, — сказал он. — Союзные войска стягиваются именно с юга. Если не успеем — попадём прямо на линию фронта.
— Знаю, — кивнула Гера. — Потому и времени у нас почти нет. Но именно там сейчас сходятся все нити. Вместе мы сможем вытянуть из них всё.
Мария молчала, но плечи у неё были выпрямлены, взгляд — твёрдый. Она уже сделала выбор, просто ждала, когда его назовут вслух. Аркадий смотрел на Геру внимательно, будто видел её заново — не как Держателя, не как командира, а как человека, который уже перешёл черту и больше не притворяется, что её не было.
— Я не буду держать никого силой, — продолжила Гера. Голос стал тише, но от этого только весомее. — Если кто-то из вас решит отказаться — я пойму. Это не трусость. Это выбор. Южная сторона — это огромный риск не вернуться.