Она посмотрела на него внимательно, слишком внимательно для простой женщины, но именно за это он её и любил.
— Ты снова не спокоен, — сказала она. — Когда ты был мальчишкой, у тебя был такой же взгляд, когда ты не знал, как поступить правильно.
Николай усмехнулся.
— Сейчас всё сложнее, — сказал он. — Слишком много лжи. Слишком много игры. Люди исчезают, и никто не знает почему. Или делает вид, что не знает.
Он замолчал, подбирая слова.
— Гера пропала, — сказал он наконец. — И с тех пор всё стало… другим. Я не уверен, кому можно доверять.
Няня молчала, давая ему время.
— Ты боишься не войны, — сказала она тихо. — Ты боишься, что потеряешь контроль.
Николай не стал спорить.
— Мне кажется, что нас ведут туда, куда мы не хотим идти, — сказал он. — И я не понимаю, кто держит поводья.
Она накрыла его руку своей — тёплой, уверенной.
— Тогда смотри внимательнее, — сказала она. — И помни, что даже цари иногда ошибаются. Главное — не перестать быть человеком.
Николай кивнул. Эти слова были простыми, но в них было больше истины, чем во всех советах придворных.
Когда он вышел, дворец снова встретил его тишиной и огнями. Где-то далеко, за его пределами, город жил своей жизнью. А ещё дальше — южная сторона, война и ответы, которые он пока не хотел находить. Он знал одно: назад дороги уже не было.
***
Алексей вошёл в кабинет без стука. Славинский стоял у окна, спиной к двери, и говорил по телефону вполголоса.
— Да, я понял… — пауза. — Принято к действию. Не сегодня. Нет, спешка сейчас ни к чему. Пусть думают, что мы ищем.
Он убрал трубку, не оборачиваясь сразу. За стеклом медленно темнел город, в окнах напротив зажигались огни, один за другим, будто кто-то методично отмечал нужные точки.
— Ты поздно, Лёша, — спокойно и мягко сказал он наконец.
Алексей остановился у двери. Он не снял перчатки. И сам не сразу понял, зачем оставил их на руках.
— Вы звонили, — ответил он. — Я пришёл.
Славинский повернулся. Очки были спущены на кончик носа, взгляд — прямой, оценивающий, но без привычной сухости. Сейчас он смотрел не как начальник. Скорее как человек, который давно ждал этого разговора.
— Садись, — сказал он и кивнул на кресло. — Не стой так, будто собираешься уйти.
Он сел не сразу. Сначала постоял у стола, словно проверяя, выдержит ли ещё пол под ногами, потом опустился на стул и медленно сложил руки перед собой. Жест был знакомый, доведённый до автоматизма. Так он всегда начинал разговоры, в которых не предполагалось споров.
— Я хочу понять, — произнёс он. — Что происходит.
— Ты всегда хотел понимать, — спокойно ответил Славинский. — В этом твоя сила. И твоя слабость.
— Гера Кришинская в бегах, — сказал Алексей ровно. — Узел стабилен, следов почти нет. Вы сказали — не сегодня. Я хочу понять, что это значит.
Славинский не ответил сразу. Он перелистнул одну из папок, закрыл её, отодвинул в сторону, словно подчёркивая: бумаги здесь ни при чём.
— Это значит, — произнёс он спокойно, — что ты всё ещё смотришь на ситуацию как исполнитель. А сейчас требуется другой угол.
Алексей напрягся.
— Какой?
Славинский слегка приподнял бровь, едва заметно, почти сочувственно.
— Ожидание, — сказал он. — Наблюдение. Не поиск.
— То есть её не ищут? — в голосе Алексея прозвучало раздражение, которое он не успел спрятать.
— Ищут, — мягко поправил Славинский. — Просто не так, как ты привык.
Он наклонился вперёд, уперевшись локтями о стол, и теперь смотрел прямо, без привычной отстранённости.
— Скажи мне, Лёша, ты правда считаешь, что такие, как Кришинская, могут исчезнуть случайно?
Алексей молчал.
— Она слишком плотно вплетена, — продолжил Славинский, будто размышляя вслух. — В систему, в людей, в события. Такие не пропадают. Они выходят за пределы видимости. Это разные процессы.
В кабинете повисла тишина, плотная, как слой пыли. Где-то в коридоре хлопнула дверь, шаги быстро стихли.
— Вы это знали, — сказал Алексей наконец. Он не смотрел на Славинского. Это было утверждение, не вопрос.
— Я допускал, — ответил тот без колебаний. — Как и ты.
Алексей резко поднял голову.
— Нет, — сказал он жёстко. — Я не знал.
— Не знал, — согласился Славинский. — Но чувствовал. И всё равно продолжал действовать в рамках.
Он откинулся на спинку кресла.
— Мы все так делаем. Пока конструкция держится, мы верим, что она нас защитит. Когда начинает трещать — убеждаем себя, что это не наша зона ответственности.