Рядом с ней стоял Николай, полуобернувшись к молодому солдату и отдавая короткие распоряжения. Свет лампы ложился на его профиль, подчёркивая прямой нос, жёсткую линию рта и усталый взгляд, в котором всё ещё жила привычка держаться прямо при любых обстоятельствах. Он что-то тихо сказал, солдат кивнул и исчез за пологом. Только тогда Николай повернулся к ней полностью.
— Гера, ты пришла в себя?
Он быстро подошёл и сел рядом, взял её за руку, нащупывая пульс так уверенно, что этот жест отозвался слишком знакомо. Его пальцы были тёплыми. Когда-то в этом прикосновении читалось участие. Сейчас в нём было что-то другое. Тревога. Проверка. Напряжение человека, который слишком многое держит в себе и уже не позволяет себе радоваться раньше времени.
Гера чуть усмехнулась одними губами, хотя боль тут же кольнула в висок.
— Здравствуй, Николя. Чувствую себя так, будто меня сперва сбросили с лошади, а потом решили для верности протащить по камням.
Уголок его рта дрогнул, но улыбка так и не родилась.
— Мне жаль, что всё вышло именно так. Я подоспел поздно. В донесении разведки говорилось о людях в мундирах союзных войск. По описанию выходил разрозненный отряд или дезертиры. Когда мои люди увидели магию, я понял, что дело куда серьёзнее. Что случилось?
Гера не ответила сразу. Она медленно опустила голову на подушку, собирая мысли. Детство, общие уроки, прогулки в садах, неловкие разговоры под надзором гувернёров — всё это осталось в другой жизни, слишком светлой и далёкой, чтобы иметь отношение к тому, что происходило теперь. Сейчас она не могла доверять никому, кроме своей команды. Ни громкому имени. Ни мундиру. Ни человеку, которого когда-то знала лучше многих. И с которым их связывали куда более тесные отношения, чем просто дружеские.
Она всё же заговорила. Не обо всём. Достаточно, чтобы он понял масштаб. Гера рассказала о плене, о фанатиках союзных войск, о людях, уверенных, что все Держатели — зло, а мир рушится именно из-за них. Рассказала о том, как узлы начали рваться один за другим, как их пытались подчинить грубой силой и как сами разломы отвечали на это всё яростнее. О подземельях, о разрушенной заставе, о бегстве, о крови на камне. Она обходила лишь то, что ещё жгло слишком близко, и не касалась всего, что могло обернуться против её людей.
С каждым её словом лицо Николая становилось темнее. Он молчал, но напряжение проступало в скулах всё явственнее. Когда она закончила, он резко выдохнул и отвёл взгляд, словно одна мысль ударила его слишком глубоко.
— Гера… что случилось в столице? — спросил он уже иначе, тише и жёстче. — Тебя хотели убить?
Она посмотрела на него внимательно. Вопрос прозвучал слишком точно. Без обходов и вежливой осторожности. Слишком точно, чтобы быть случайным.
Недоверие поднялось сразу, как ледяная вода.
— Зачем ты это спрашиваешь?
Николай отпустил её руку и поднялся. Несколько быстрых шагов, и он уже стоял у большого стола, заваленного бумагами. На нём лежали карты. Не обычные военные схемы, а более подробные, испещрённые цветными отметками, кругами и тонкими линиями, уходящими от центра города к окраинам. Он отодвинул одну карту, развернул вторую и склонился над ней с такой сосредоточенностью, словно в чернилах искал последнее доказательство тому, что уже давно подозревал.
— Потому что иначе многое не сходится, — ответил он, не поднимая головы. — Слишком многое.
Он провёл пальцем по одному из очерченных районов, потом по другому.
— Ударить по дому Кришинских — уже безумие. Убрать министра ещё можно объяснить борьбой за влияние. Но поднять руку на Держателя, которая держала на себе полгорода… На такое не идут просто так. Страх перед пустотой до сих пор держит в узде даже тех, кто ненавидит Держателей. А здесь всё выглядит так, словно кто-то перестал бояться последствий. Или решил, что сможет их пережить.
Гера медленно поднялась. Голова сразу качнулась, в висках загудело, но она всё равно подошла к столу. Перед ней лежала карта столицы. Не просто карта, а одна из специальных схем, которыми пользовались Держатели. Районы были выделены разными чернилами, узлы отмечены с точностью до улиц, а рядом стояли пометки, понятные только тем, кто работал с этой системой изнутри.