Её взгляд стал холоднее.
— Николя, я не стану обсуждать это без своей команды. И мне очень интересно, откуда у тебя эта карта. Она не должна быть у тебя. Ни у тебя, ни у армии. И ещё больше мне интересно, что ты делаешь здесь, на южной границе, с войском и такими бумагами на столе.
Последние слова прозвучали жёстче, чем она хотела, но вернуть их назад уже было невозможно. Слишком много совпадений. Слишком много тайн. Всё, что случилось за последние дни, выбило из неё остатки прежней доверчивости, и теперь даже знакомое лицо не могло её успокоить.
Николай долго смотрел на неё. В его взгляде на мгновение мелькнуло что-то болезненное, почти личное, но он быстро убрал это за привычной сдержанностью. Снаружи донёсся приглушённый шум лагеря. Лошади фыркали у привязи, где-то брякнуло железо, чей-то голос отдал команду, и всё это вдруг слишком отчётливо напомнило Гере, где она находится. Не в комнате знакомого человека. Не в безопасном доме. В военном лагере. На чужой территории. Среди людей, которые подчиняются не ей.
Мысли навалились разом. Столица. Разломы. Ария. Кришинские. Николай. Карта на столе. Слова и догадки теснили друг друга с такой силой, что в какой-то момент ей пришлось опереться ладонью о край стола, чтобы не дать себе потерять равновесие.
Николай заметил это сразу. Он шагнул к ней, но остановился на расстоянии вытянутой руки, уловив, что любое движение ближе сейчас будет воспринято как нажим.
— Гера, я не враг тебе, — сказал он тихо.
Она подняла на него взгляд. Когда-то этих слов было бы достаточно.
Сейчас — нет.
— Тогда не заставляй меня жалеть, что я очнулась именно здесь, — ответила она спокойно.
Палатка будто стала теснее. Лампы продолжали гореть ровно, свет ложился на карту, на его руки, на её лицо, и в этой внешней неподвижности ощущалось что-то почти мучительное. Николай поддался вперед к Гере, он хотел взять ее за руку, но оставновился. Молчание между ними не было ни обиженным, ни раздражённым. В нём стояло только тяжёлое понимание того, насколько глубокая пропасть успела пролечь между ними с тех пор, как они поругались и перестали общаться. Снаружи ветер качнул полог палатки, по брезенту пробежала тень, и от этого движения свет лампы дрогнул на карте.
— Твоя команда жива, — сказал он наконец. — Я приказал разместить их рядом. Под охраной, отдельно от остального лагеря. И прежде чем ты спросишь, да, это охрана. После всего, что произошло, я не собираюсь делать вид, что могу просто отпустить вас.
Гера медленно выпрямилась. Виски всё ещё ломило, но холод в голове уже стал яснее боли.
— Под охраной или под арестом?
— Пока я сам не решил.
Она усмехнулась без всякой радости.
— Прямота и честность всегда были твоими достоинствами.
Он опустил взгляд на карту, будто несколько секунд ему было легче говорить с чернилами и линиями, чем с ней.
— Я здесь не случайно, Гера. Приказ отдал отец, чтобы я лично возглавил полк.
Он провёл пальцем по отмеченному участку и остановился на тёмном пятне у границы.
— Но тебя я здесь увидеть не ожидал.
Гера молчала. Его слова звучали логично. Именно это раздражало сильнее всего. Логика давно перестала быть для неё доказательством правды.
— И карту ты тоже не ожидал найти? — тихо спросила она.
Николай поднял глаза.
— Эту карту мне передали три дня назад.
— Кто?
— Архивный курьер внутреннего ведомства. Он не доехал до столицы. Его нашли в канаве в десяти верстах отсюда с перерезанным горлом. Карта была зашита в подкладку шинели.
В палатке стало ещё тише. Даже звуки лагеря снаружи будто отошли дальше.
Гера смотрела на карту и чувствовала, как внутри поднимается знакомое тяжёлое напряжение. Не страх. Не ярость. То состояние, в котором разум начинает складывать разрозненные куски в нечто большее.
— Значит, кто-то хотел, чтобы она дошла до тебя.
— Либо наоборот, сильно не хотел, — отозвался Николай.
В его голосе теперь слышалась настоящая усталость . Та, что приходит к людям, которым слишком долго приходится держать в голове опасные мысли и не иметь права озвучить их вслух.
Гера подошла ближе к столу. Карта лежала расправленная, и неприятная картина открывалась всё яснее. Отмеченные районы столицы пересекались линиями, которых раньше здесь не было. На окраинах стояли новые пометки, некоторые узлы были обведены дважды. Красные точки тянулись на юг, к границе, туда, где они сейчас находились.