Николай сделал шаг вперёд.
— Николай Романович Ремезев, — произнёс он спокойно. — Наследный царевич Российской империи.
Эти слова легли в палатку тяжело и сразу изменили всё.
Мария первой изменилась в лице. В её взгляде вспыхнуло почти детское ошеломление, быстро сменившееся осторожностью. Илья моргнул, перевёл глаза на Геру, потом снова на него, и в выражении его лица возникло то быстрое внутреннее считывание, с которым человек понимает, что опасность перед ним изменила не форму, а уровень. Берг коротко выдохнул через нос. Почтительности в его взгляде не появилось, зато настороженность стала гуще. Он быстро собрал в голове палатку, карту на столе, охрану, повадки людей у входа, и после этого в его молчании возникла тяжёлая, суровая ясность.
Аркадий отреагировал тише всех, и оттого сильнее. Его взгляд потемнел, плечи словно стали ещё шире, а между бровями легла короткая тень. Он ничего не сказал, но в этом молчании уже стояло слишком многое. Недоверие. Напряжение. И та тихая, болезненная мысль, которая рождается, когда прошлое человека вдруг получает имя и титул, переставая быть далёкой историей.
Николай заметил перемену на всех лицах. Он задержал взгляд на каждом по очереди и только потом продолжил уже спокойнее.
— Государь отправил меня на передовую лично. Приказ был прямым: разобраться с тем, что происходит на границе, и не возвращаться с пустыми словами.
Он произнёс это ровно, но Гера уловила в его лице едва заметную тень. Мысль мелькнула быстро, скрыть её полностью он всё же не смог. В верхушке молчание давно стало частью порядка, многие вещи тонули в бумагах ещё до того, как превращались в доклады. Николай не раз думал, что отец отправил его на границу с умыслом, давая возможность самому увидеть то, что другие прятали за печатями и подписями. Он держал эту мысль при себе, но она уже слишком прочно поселилась в нём.
Аркадий заговорил первым. Голос звучал ровно, однако под этой ровностью слишком ясно чувствовалось напряжение, ставшее жёстким и личным.
— Значит, царевич. Появляетесь в ту же ночь, когда нас едва не перебили, входите сюда как человек, которому всё уже объяснили, и смотрите на Геру так, будто давно её знаете. Очень хотелось бы понять, что именно происходит.
В палатке стало тише. Даже ветер за пологом, казалось, отступил на мгновение, оставив между ними это тяжёлое, острое пространство. Николай выдержал его взгляд спокойно. Он не спешил отвечать, и в этой короткой паузе было больше расчёта, чем в любом резком слове.
— Я действительно знаю её давно, — сказал он ровно. — И это сейчас не самая важная часть происходящего.
Аркадий чуть склонил голову. Его спокойствие стало ещё жёстче.
— Для вас, возможно.
Николай не отвёл взгляда. Теперь его спокойствие уже не напоминало хорошие манеры. В нём чувствовалась воля человека, слишком давно живущего среди тех, кто проверяет границы друг друга без единого лишнего жеста.
— Для меня важнее то, что её могли убить, — произнёс он. — Всё остальное я готов обсуждать в любом удобном для вас порядке.
Слова легли между ними ровно, но Гера услышала больше, чем было сказано вслух. Николай отвечал не только Аркадию. Он уже обозначал своё место в этом разговоре.
Аркадий тоже это понял.
— Как предусмотрительно, — сказал он тихо. — Особенно после того, как ваши люди едва не размозжили ей голову.
На лице Николая впервые за весь разговор проступила жёсткость. Не вспышка раздражения, а что-то глубже и холоднее.
— Этот солдат уже отстранён. Повторять одно и то же можно сколько угодно, но это не изменит главного. Если бы я пришёл сюда за её смертью, вы бы сейчас не стояли в этой палатке.
Аркадий шагнул бы вперёд, если бы Гера не коснулась его руки. Прикосновение было коротким, но он остался на месте. Николай заметил и это тоже.
— Вижу, доверяете вы только своим, — сказал он.
— Это полезная привычка, — спокойно ответила Гера.
После её слов в палатке установилось новое равновесие. Не мир. Не согласие. Просто порядок, в котором каждый понял: дальше играть в вежливые полутени уже не получится.
Николай перевёл взгляд на карту.
— Тогда скажу прямо. Южная граница слишком давно даёт донесения, которые не сходятся между собой. Патрули исчезают. Разломы открываются там, где их быть не должно. Приказы подписываются людьми, о которых через неделю невозможно найти даже упоминание. Мне велено разобраться. И, судя по тому, что я увидел сегодня, всё хуже, чем предполагалось.