Он поднял глаза на Геру.
— Нам всем стоит считать, что времени у нас почти не осталось.
Илья нахмурился. Мария медленно опустила взгляд на карту. Берг коротко выдохнул, а Аркадий снова посмотрел на Геру.
В его взгляде стоял вопрос.
Ты ему веришь?
Она не отвела глаз, но и ответа не дала. Потому что правда была неприятнее любых слов. Верить она не могла никому. Но слушать всё равно придётся.
Николай не дал тишине растянуться до неловкости и, не сводя взгляда с карты, медленно провёл пальцем по южной линии, где красные отметки тянулись одна за другой, всё гуще приближаясь к границе.
— За последние месяцы здесь исчезли три патруля, — сказал он спокойно. — Два были списаны на нападение союзных отрядов, третий — на разлом. Я поднял все бумаги, которые смог достать, и обнаружил слишком аккуратную закономерность. В каждом случае рядом оказывался узел, ранее считавшийся стабильным. В каждом случае до происшествия проходила либо проверка, либо срочная смена ответственных. И в каждом случае следов оставалось ровно столько, чтобы дело можно было быстро закрыть.
Илья медленно выпрямился. В его лице жёсткость проступила сильнее, а раненая рука непроизвольно сжалась у груди.
— То есть кто-то готовит это заранее, — произнёс он. — Не пользуется хаосом, а делает его.
— Именно, — ответил Николай.
Мария перевела взгляд с карты на Геру. В её глазах всё ещё жила настороженность, однако под ней уже начинала проступать тяжёлая, взрослая злость, та самая, которая появляется, когда страх уступает место пониманию.
— И столица молчит, — сказала она тихо.
Николай поднял на неё взгляд.
— Столица делает то, что умеет лучше всего. Теряет бумаги, меняет подписи, отправляет неудобных людей в дальние командировки и надеется, что провинция сама захлебнётся в собственной крови, не успев докричаться.
Последние слова прозвучали без нажима, но от этого стали только тяжелее. Берг у стены медленно поднял голову. В нём уже не было той рассеянной пустоты, которая держалась после плена. Сейчас его лицо выглядело усталым, суровым и очень взрослым.
— А вы? — спросил он хрипло. — Кричать приехали или разбираться по-настоящему?
Николай выдержал его взгляд.
— Если бы я собирался просто кричать, открыто с вами я ничего не обсуждал.
Аркадий не отвёл глаз от него ни на мгновение. Он стоял чуть впереди остальных, и это положение было таким естественным, что никто даже не попытался его оспорить. Гера увидела, как в его молчании собирается новый виток напряжения. Он не спорил ради спора. Он проверял пределы. Смотрел, где именно у этого человека заканчиваются спокойствие и правда.
— Тогда начнём с простого, — произнёс Аркадий. — Что вам от нас нужно?
Николай ответил не сразу. Он будто заранее взвешивал каждое слово и уже понимал, что от этой прямоты отказаться не получится.
— Всё, что вы знаете о южных фанатиках, о перемещении разломов, о людях, которые занимались узлами до бойни на заставе. И ещё мне нужны имена столичных держателей, появившихся там перед катастрофой.
При последних словах Берг едва заметно дёрнулся. Гера увидела это движение первой.
— Ты их помнишь? — спросила она, повернувшись к нему.
Берг долго молчал, глядя куда-то мимо стола, словно слова приходилось вытаскивать не из памяти, а из той тёмной глубины, где они успели смешаться с болью.
— Лиц я почти не помню, — сказал он наконец хрипло. — Их как нарочно делали одинаковыми. Спокойные, чистые, без всего, за что глаз мог бы зацепиться. Но один момент я всё-таки запомнил.
Он медленно поднял руку и коснулся собственного запястья.
— У одного из них рукав задрался, когда он наклонился к узлу. Я увидел татуировку. Чёткую. Чёрную. Узел, вплетённый в силуэт меча.
В палатке стало тише.
Николай сразу поднял голову. Его взгляд потемнел, и он быстрым движением подтянул к себе лист бумаги. Перо скрипнуло в пальцах. Он несколькими точными штрихами вывел знак — вертикальный клинок, по которому тонкой вязью шёл узел, не как украшение, а как сама сердцевина символа.
— Такой? — спросил он.
Берг шагнул ближе, всмотрелся и медленно кивнул.
— Да. Почти один в один.
Илья нахмурился.
— Вы знаете, что это значит?
Николай не ответил сразу. Он смотрел на нарисованный знак слишком долго, и это молчание уже само по себе было ответом.
— Я видел его раньше, — произнёс он наконец. — Неофициально. Не на мундирах и не на бумагах. Он всплывал рядом с внутренними распоряжениями, которые потом исчезали. И рядом с людьми, о которых предпочитали не говорить вслух.