Мария медленно сжала пальцы на краю стола.
— То есть это не случайные фанатики.
— Нет, — тихо сказала Гера. — Это уже чья-то система.
Николай кивнул, но на этот раз не стал углубляться в объяснения. Он развернул карту столицы шире, прижал углы ладонями и взял другое перо, обмакнув его в чернила. Затем поднял глаза на Геру.
— Покажи мне свои районы.
Она смотрела на него несколько секунд, потом всё же шагнула ближе к столу. Палец её медленно двинулся по карте, скользя по знакомым линиям улиц, площадей и старых кварталов. Она отмечала границы молча, а Николай вслед за её движением выводил чернилами дуги и сектора, соединяя их в общую схему.
Комната затихла ещё сильнее. Слышно было только, как поскрипывает перо.
Один район. Второй. Третий. Чем дольше тянулись линии, тем яснее становилось, что они не лежат хаотично. Они образуют форму. Собираются в замкнутую структуру.
Мария первой поняла это и тихо втянула воздух. Илья выпрямился. Аркадий подошёл ближе, уже не скрывая напряжения. Николай довёл последнюю линию, отложил перо и медленно поднял взгляд на центр карты.
Туда смотрели все. В самом центре, в точке, куда сходились районы, отмеченные Герой, находился царский дворец. На несколько мгновений никто не сказал ни слова. Гера смотрела на карту и чувствовала, как внутри поднимается холод, густой и тяжёлый. Не просто страх. Что-то глубже. Осознание.
— Нет, — произнесла Мария шёпотом. — Нет… этого не может быть.
— Может, — отозвался Николай так тихо, что от его голоса стало только хуже. — Иначе линии не сходились бы сюда.
Илья провёл ладонью по лицу и тяжело выдохнул.
— Значит, разломы ведут не просто в столицу. Их ведут к сердцу столицы.
Берг смотрел на карту неподвижно. Лицо его стало серым, как камень.
— Если это правда, — сказал он, — тогда кто-то готовит удар не по району. Не по ведомству. Не по министру.
Аркадий закончил за него:
— По трону.
Николай медленно выпрямился. Свет лампы лёг на его лицо неровно, и в этом свете он вдруг стал выглядеть не царевичем из парадного портрета, а человеком, который только что увидел под ногами трещину, проходящую через весь привычный мир.
— Или по тому, что стоит за ним, — сказал он.
Гера не отрывала взгляда от карты. Красные линии, её районы, татуировка узла в мече, исчезающие бумаги, фанатики на юге, удары по Держателям — всё это переставало быть россыпью отдельных ужасов.
Это был замысел. И этот замысел тянулся прямо к дворцу.
Она медленно подняла глаза на Николая.
— Теперь ты понимаешь, почему меня хотели убрать первой.
Он выдержал её взгляд.
— Да.
Его ответ прозвучал слишком быстро и так ясно. Он уже тоже собрал картину до конца. Гера провела пальцами по краю стола, стараясь удержать ровное дыхание. Внутри отозвался разлом, глубоким глухим пульсом, точно узел тоже почувствовал, что истина стала ближе.
— Если дворец стоит в центре, — сказала она тихо, — значит, они не просто тянут туда силу. Они строят контур.
Илья резко поднял голову.
— Для чего?
Николай посмотрел на карту так, будто сам не хотел произносить следующую мысль вслух.
— Чтобы открыть разлом такого масштаба, который уже никто не удержит.
На этот раз молчание стало по-настоящему тяжёлым. И у каждого из них в голове прозвучало одно и то же. Если это случится в сердце столицы, рухнет не только город.
Рухнет всё, на чём ещё держится страна.
Глава 28
Полог палатки вдруг дрогнул, и в следующее мгновение снаружи раздался лёгкий, почти весёлый стукестный после тяжести разговора. Все невольно обернулись. Напряжение в палатке ещё не успело осесть, воздух всё ещё был полон карт, разломов, подозрений и невысказанных мыслей, и потому это появление прозвучало почти как вторжение из другого мира.
Полог откинулся в сторону.
Внутрь вошёл Арсений.
С ним будто и правда стало светлее. Высокий, ладный, в офицерском мундире, который сидел на нём слишком легко, чтобы казаться просто формой, он двигался с той природной уверенностью, какая даётся людям, с детства знающим и власть, и свободу обращения с ней. В его лице было что-то живое, открытое, и на фоне тяжёлой сосредоточенности Николая это ощущалось особенно резко. Аристократизм в нём не давил, а играл, как блеск на лезвии, который замечаешь раньше, чем успеваешь назвать.
— До меня дошли слухи, что сама Гера вернулась, — произнёс он, ещё не переступив порог до конца. — Я, признаться, решил, что лагерь опять врёт из-за скуки.
Потом он увидел её по-настоящему.