К вечеру лагерь жил уже другим дыханием. Днём он держался собранно и сухо, по-военному, а с заходом солнца в нём проступала иная жизнь. Между палатками зажглись фонари, у костров потянуло тёплым бульоном и дымом, лошади у коновязей фыркали и били копытами по земле, а где-то дальше, у солдатского огня, кто-то тихо перебирал струны. Всё это могло бы показаться почти мирным, если бы под этим внешним покоем не лежало напряжение, которое ощущалось уже не только умом, но и кожей.
Геру с её людьми разместили в стороне от главного ряда, ближе к офицерским шатрам и временным деревянным домикам. Охрана не подходила слишком близко, однако и не исчезала из виду. В каждом проходе между палатками кто-то стоял, кто-то ждал, кто-то делал вид, что просто проходит мимо, и от этого даже прохладный вечерний воздух сохранял привкус клетки.
После разговора в штабной палатке все разошлись почти молча. Илья ушёл к коновязям проверять лошадей и снаряжение, Мария вызвалась помочь лекарю с перевязками, хотя сама едва держалась на ногах, а Берг остался у входа на скамье и долго точил нож сухими, точными движениями, будто пытался этим шорохом по камню выскрести из головы всё лишнее. Аркадий почти ничего не говорил. Он скинул мундир, сел на край походной койки и долго смотрел перед собой в одну точку, так неподвижно, что Гера сначала подумала, будто он вовсе перестал видеть палатку вокруг.
Она некоторое время наблюдала за ним молча. Ей и самой было тесно внутри собственных мыслей. Карта, дворец, разломы, Ария, Николай, Арсений с его слишком лёгкой прямотой и тем словом, брошенным как будто между делом, которое до сих пор неприятно звенело где-то внутри.
Помолвка.
Когда-то это слово принадлежало чужому порядку, где за неё уже всё решили. Чья будущая жена. Чьё имя будет рядом с её именем в строке под благословением семьи. Тогда это ещё можно было воспринимать как далёкий, почти безликий порядок вещей. Сейчас, после крови, побега, разломов и людей, которые пытались стереть её с лица земли, это звучало почти оскорбительно.
Она поднялась и вышла наружу. Вечерний воздух был прохладным, пах сухой землёй, травой и золой. Над лагерем уже загорелись первые звёзды. Где-то дальше смеялись солдаты, лошади встряхивали гривами, и вся эта обыденная жизнь почему-то давила сильнее, чем дневной шум. Так смеются только там, где беда либо ещё не дошла до горла, либо уже стала такой привычной, что иначе выжить невозможно.
— Ты опять пытаешься убежать, — сказал Аркадий за её спиной.
Она обернулась. Он стоял в проходе между палатками без мундира, в одной рубахе, с расстёгнутым воротом. Вечерний свет делал его лицо мягче, но это смягчение было обманчивым. Под ним всё равно чувствовалось что-то опасно натянутое.
— А ты, — ответила Гера, — слишком тихо ходишь для медведя.
Уголок его рта дрогнул, но улыбка так и не появилась.
— Это потому, что я не хочу пугать тебя сильнее, чем уже успел.
Она посмотрела на него внимательнее. Слишком долго он держал в себе всё это молчание. Слишком тяжёлым оно стало.
— Ты злишься, — сказала она тихо.
Он не стал уходить в сторону.
— Да.
Одно короткое слово прозвучало так прямо, что у неё внутри всё сразу стало настороженнее.
— На Николая?
Аркадий опустил взгляд на землю, потом снова поднял его на неё. В его лице не было вспышки, не было резкости, только усталость и что-то куда хуже. Та боль, которая уже слишком долго держалась в груди и теперь начала разъедать всё вокруг.