— На него тоже, — ответил он. — Но не только.
Он провёл ладонью по бороде, медленно, будто собирал разрозненные мысли в одну линию.
— На себя больше.
Гера не перебила. Он шагнул ближе и остановился так, чтобы между ними ещё оставалось немного воздуха, но уже не столько, чтобы можно было сделать вид, будто разговор не касается самого больного.
— Ты хочешь, чтобы я говорил честно? — спросил он.
Гера только коротко кивнула.
— Тогда слушай. Я смотрю на него и понимаю одну простую вещь. У него есть имя, власть, титул, люди, которые встанут по его слову, дворец, в который для меня дверь откроется только если я войду туда за твоей спиной или в цепях. Когда он входит в палатку, все вокруг меняются. Даже воздух меняется. А я что? Полуживой мужик с ножом, парой шрамов и слишком упрямой привычкой лезть туда, где меня в любой момент могут разорвать. Я могу убить за тебя. Могу закрыть собой. Могу вытащить тебя из крови, грязи и подземелий. Но это ведь не то, с чем женщины входят в нормальную жизнь.
Последние слова дались ему особенно тяжело. Он не сказал их громко. От этого стало только больнее.
Гера смотрела на него, не отводя глаз. В груди неприятно сжалось.
— Аркадий…
Он резко выдохнул и качнул головой.
— Нет, дай договорить. Иначе я опять всё сожру и буду ходить молча с таким лицом, что Илья уже завтра начнёт прятать от меня столовые ножи.
На секунду ей даже захотелось улыбнуться, но в его глазах было слишком много боли.
— Я люблю тебя, — сказал он просто. — Настолько, что уже не могу делать вид, будто это просто привязанность, привычка или то, что нам пришлось пройти вместе. И именно поэтому меня сейчас выворачивает. Потому что в какой-то момент я увидел, как он на тебя смотрит, потом услышал про эту старую помолвку, и у меня внутри всё рухнуло. Не из-за ревности даже. Из-за того, что какая-то часть меня сразу решила: конечно. Конечно, у неё в прошлом был не такой, как я. Не человек из грязи и крови. Не тот, кто умеет только драться и тащить на себе других. А тот, с кем рядом ставят фамилии, печати и государственные планы.
Он говорил всё тише, и от этой тишины слова становились только тяжелее.
— Я ведь понимаю, что проигрываю ему ещё до начала любого выбора. Даже не как мужчина мужчине. Как сама возможность жизни. Что я могу тебе дать? Дороги. Погони. Раны. Ночи, в которых надо спать вполглаза. Постоянный риск. И себя самого, который порой даже с собственной злостью справиться не может.
Он замолчал, и в этом молчании было столько сдерживаемого отчаяния, что Гера на мгновение просто не нашла слов. Она чувствовала, как в нём всё дрожит под этой внешней неподвижностью. Он не кричал. Не устраивал сцену. Не требовал ничего. И именно поэтому было так страшно. Перед ней стоял не злой человек. Перед ней стоял мужчина, который уже почти поверил, что недостаточен.
Она шагнула ближе.
— Посмотри на меня.
Он не сразу подчинился. Когда всё же поднял глаза, в них было столько открытой боли, что ей стало трудно дышать.
— Ты сейчас говоришь так, словно я всё ещё принадлежу тому миру, где за меня решали другие, — тихо сказала она. — Словно я всё ещё та девочка, которой объяснили, с кем ей однажды будет удобно, правильно и достойно стоять рядом.
Он хотел что-то ответить, но она подняла руку, останавливая его.
— Нет. Теперь ты послушай меня. Никто больше не в силах заставить меня выбирать. Ни царь, ни дворец, ни старые договорённости, ни чьи-то благородные фамилии. Всё это осталось там, где мир ещё делал вид, что держится на правилах. Тот мир закончился, Аркадий. Его разорвали раньше, чем мы успели понять, что он трещит по швам.
Она подошла ещё ближе. Теперь между ними почти не оставалось расстояния.
— То, что когда-то обсуждали взрослые за закрытыми дверями, не делает Николая человеком, которому я что-то должна. И не делает тебя меньше рядом с ним. Понимаешь? Ты сейчас сравниваешь не себя и его. Ты сравниваешь живого человека, которого я выбрала рядом с собой, с чужой идеей о том, как должна была выглядеть моя жизнь.
В его лице что-то дрогнуло, но боль не ушла.
— Ты говоришь это сейчас, — произнёс он хрипло. — А потом мы войдём в столицу, и всё это встанет рядом. Его имя. Его мир. Его возможность просто взять тебя за руку при всех, не оглядываясь, кто и что подумает. И я опять увижу рядом с тобой то, чему никогда не смогу соответствовать.
Гера почувствовала, как внутри тоже поднимается злость. Не на него. На саму эту мысль. На то, как глубоко она уже успела в него вцепиться.
— Да кто тебе сказал, что мне это нужно? — спросила она уже жёстче. — Ты правда думаешь, что после всего, что со мной сделали, после разломов, после охоты, после людей, которые пытались стереть меня, я мечтаю, чтобы кто-то красиво взял меня за руку под люстрами? Я не туда смотрю, Аркадий. И давно уже не туда.
Он молчал.
Она шагнула ещё ближе и заставила его поднять взгляд снова.
— Мне не нужен человек, рядом с которым я выгляжу правильно. Мне нужен человек, рядом с которым я остаюсь собой. Живой. Настоящей. Не чьей-то будущей выгодой, не чьим-то правильным союзом, не именем в списке договорённостей. И если ты этого до сих пор не понял, тогда ты сейчас мучаешь нас обоих зря.
Ветер тронул край её рукава. Где-то в лагере опять засмеялись, и этот обычный звук на секунду показался почти жестоким.
Аркадий закрыл глаза и медленно выдохнул. Вся его злость ещё не ушла, но теперь в ней уже была трещина.
— Я понимаю тебя, — сказал он тихо. — Просто не могу сразу справиться с тем, что почувствовал. Это сильнее меня. Я увидел его, услышал эту историю, и во мне всё рвануло. Не разум. Что-то глубже. Глупое, мужское, злое. Я в этот момент не думал, чего хочешь ты. Я только видел, как легко тебя можно потерять не в бою, а просто потому, что рядом однажды оказался кто-то, кому ты, может быть, должна была принадлежать ещё до того, как мы вообще встретились.
Гера качнула головой.
— Я никому не принадлежала. И не принадлежу.
Он посмотрел на неё долго. Потом медленно поднял руку и коснулся её щеки, почти не веря, что может сделать это сейчас.
— Скажи ещё раз, — попросил он.
Она не отвела глаз.
— Я никому не принадлежу, кроме самой себя. И выбор мой будет только моим. Если он вообще будет. И никакое прошлое не сильнее того, что есть сейчас.
У него дрогнуло дыхание. Боль в его взгляде осталась, но перестала быть безнадёжной.
— Тогда я всё равно буду злиться, — сказал он почти устало. — На него. На это слово. На мысль, что кто-то вообще когда-то посмел тебя с кем-то обещать.
— Злись, — тихо ответила она. — Только не против меня.
Он усмехнулся одними губами, и эта усмешка вышла почти горькой.
— Никогда.
Она смотрела на него и чувствовала, как между ними медленно выравнивается воздух. Не до конца. Эта боль ещё вернётся. Этот разговор тоже. Но теперь в нём уже не было той пропасти, которая могла развести их по разным сторонам.
Гера подняла руку и сама коснулась его лица, провела пальцами по щеке, по жёсткой линии скулы.
— Ты мой медведь. И это и есть мой настоящий выбор, — сказала она тихо. — И если ты ещё хоть раз в этом усомнишься, я тебя ударю.
На этот раз он всё-таки усмехнулся по-настоящему. Устало, хрипло, но живо.
— Вот теперь верю.
Она тоже почти улыбнулась.
Потом он вдруг притянул её к себе резко, будто ещё секунду назад держался из последних сил и наконец перестал. Гера уткнулась лбом ему в грудь, услышала, как тяжело и глубоко бьётся его сердце, и позволила себе просто постоять так, не говоря ничего. Он нежно потянул её за подбородок и жарко поцеловал.
За их спинами жил лагерь. Дымились костры. Перекликались часовые. Скрипела у привязи кожа сбруи. И под всей этой обычной жизнью, глубоко и глухо, отзывался разлом. Но сейчас, в этот короткий вечерний промежуток, ей было важно только одно. Он всё ещё держал её так, словно боялся потерять.
И теперь она уже знала, чего именно он боится.