Легенда сработала лучше, чем рассчитывал даже Арсений. На первом же посту дежурный офицер, увидев бумаги и услышав сквозь ткань экипажа сухой кашель, который Илья изобразил с таким мрачным усердием, что Мария потом чуть не расхохоталась, побледнел и велел не задерживать колонну. На втором кордоне стража даже не попыталась заглянуть внутрь. Слово «разлом» и упоминание неизвестной хвори после его всплеска действовали на людей куда быстрее любого титула. Смотрели с тревогой, отступали охотнее, чем требовалось, и пропускали без привычной проверки сундуков и дорожных мешков. Никто не хотел первым лезть к тем, кого мог уже коснуться чужой и непонятный мор.
Так они и шли к столице под покровом ночи — с правдой, завернутой в ложь, и ложью, опирающейся на слишком живой страх.
Дорога тянулась долго. За окнами сначала двигались пустые поля и редкие тёмные деревья, потом появились первые постоялые дворы, склады, чёрные силуэты амбаров и линии пригородных строений. Чем ближе они подбирались к городу, тем ощутимее становилось то особое напряжение, которое Гера теперь чувствовала не только сердцем, но и телом. Столица ещё не виднелась, а под кожей уже шевелилось знакомое глухое давление. Узлы отзывались друг другу. Не открыто, не яростно, а глубоко и настойчиво. Как если бы где-то впереди, под камнем, под улицами и мостовыми, медленно натягивалась невидимая сеть.
Гера сидела в закрытой повозке напротив Аркадия и почти не двигалась. Свет маленькой дорожной лампы ложился на его лицо неровно, выхватывая скулу, тень под глазами, линию сжатого рта. Он то и дело переводил взгляд на занавесь, прислушиваясь к дороге, потом снова смотрел на неё. Ничего лишнего он не говорил. После того разговора слова между ними уже не были нужны каждую минуту. Они оба знали, что осталось важным.
Иногда Николай подъезжал ближе и коротко переговаривался с охраной. Иногда Арсений исчезал вперёд, а потом возвращался с новой вестью о постах, боковых дорогах или подозрительных огнях у застав. Всё держалось на движении, слаженности и той тонкой нити доверия, которой не было бы в обычной жизни, но которая рождалась, когда слишком многое уже поставлено на кон.
В столицу они вошли глубокой ночью.
Город встретил их не тишиной, а особым приглушённым дыханием, которое бывает только у больших мест, никогда не засыпающих до конца. Где-то далеко гремели колёса поздней кареты, под арками стучали сапоги, в верхних окнах редких домов ещё горел свет. Главные улицы они обошли. Арсений повёл их через боковые проезды, тесные, тёмные, скрытые от парадного блеска столицы, но достаточно близкие к центру, чтобы не терять время. Повозки шли медленно, почти беззвучно, колёса мягко катились по неровному камню, и только лошади иногда фыркали в сыром ночном воздухе.
Наконец Арсений поднял руку, и маленькая колонна остановилась у узкого переулка. Снаружи это место выглядело неприметно. Низкая кованая ограда, тёмный фасад без лишних украшений, два окна на верхнем этаже и тяжёлая дверь, почти утонувшая в тени соседнего дома. Главная улица проходила совсем рядом, оттуда доносился далёкий стук экипажей и глухой ночной шум, но сам дом был спрятан удачно, как будто его нарочно втиснули в этот карман между более богатыми фасадами и забыли.
Арсений спрыгнул первым, легко, без лишнего шума, и повернулся к ним с тем видом, который у него появлялся всякий раз, когда он был доволен собой.
— Добро пожаловать в мой маленький угол скромности и добродетели, — сказал он тихо. — Не смотрите так. Снаружи он выглядит хуже, чем внутри. Это часть защиты.
Илья, вылезая из повозки, только качнул головой.
— Уже боюсь представить, что у тебя считается роскошью.
— Роскошь, друг мой, начинается там, где за ужином подают вино без осадка и не стреляют в окна, — ответил Арсений.
Он достал ключ, быстро отпер дверь и первым вошёл внутрь. Дом оказался совсем не похож на свой фасад. Внутри было чисто, тепло и продуманно. Узкий коридор вёл в небольшую гостиную с камином, в глубине виднелась столовая, а вверх уходила лестница, застеленная тёмной дорожкой. Всё здесь дышало не показной роскошью, а аккуратным удобством человека, который любит жить красиво, но умеет не бросать это в глаза прохожим. На столике у стены горела лампа, кто-то из прислуги уже успел растопить камин и нагреть воду, а в углу стояли приготовленные кувшины, пледы и даже чистые рубашки.