При имени Славинского внутри у Геры всё оборвалось холодом. Алексей тоже это услышал, и его лицо изменилось так резко, будто кто-то сорвал с него последнюю защиту. В нём не осталось ни злости, ни раздражения — только тот ледяной страх, который приходит, когда человек понимает: времени больше нет.
— Лида, не надо, — сказал он тихо.
Она отступила к двери.
— Поздно. Я и без того слишком долго притворялась, будто ничего не понимаю.
Её пальцы уже легли на ручку двери. Алексей сорвался с места в один короткий рывок, успел перехватить её за запястье и дёрнул назад. Лидия вскрикнула, ударила его свободной рукой по лицу и снова рванулась к выходу. Гера шагнула к ним, однако остановилась, увидев выражение его лица. В нём больше не осталось растерянности. Только страшная, обнажённая ясность человека, который уже понял, что следующая секунда решит всё.
— Лида, не надо, — сказал он тихо, почти с мольбой.
Она вывернулась, тяжело дыша, и подняла на него взгляд, полный злости, слёз и позднего торжества.
— Пусти. Уже поздно.
Алексей смотрел на неё ещё мгновение, и в этом взгляде Гера впервые увидела не раздражение и не усталость, а подлинную муку. Он знал, что сейчас делает. Знал слишком хорошо. Его ладонь медленно поднялась к лицу Лидии, пальцы коснулись её щеки с такой осторожностью, что она сама на секунду замерла, не поняв, что происходит. Потом он притянул её к себе, крепко, почти бережно, и в этом объятии было что-то настолько прощальное, что Лидия сразу побледнела.
— Лёша... — выдохнула она уже иначе, без прежнего яда. В её голосе впервые прозвучал страх.
Он не ответил. Только опустил голову и коснулся её губ коротким, тихим поцелуем, от которого в комнате стало холоднее, чем от любого крика. Это не было признанием. Это было прощание, и она поняла это в ту же секунду. Глаза её широко раскрылись. Пальцы, только что рвавшиеся к двери, вцепились в его рукав уже не от злости, а от ужаса.
— Нет... — шепнула она.
Ладонь Алексея легла ей на грудь, прямо над сердцем. Сначала ничего не произошло. Только воздух между ними натянулся, и Гера увидела, как по его пальцам, по запястью, по напряжённой кисти пошёл едва заметный свет, тонкий, сдержанный, похожий на живые нити, стягивающие пространство в одну точку. Лидия дёрнулась, пытаясь отстраниться, но он держал её крепко, почти страшно нежно, не давая вырваться и не давая себе остановиться.
Магия вошла в неё без вспышки и без удара. Она собралась внутри, глубоко, в том месте, где ещё билось сердце, и на одно короткое мгновение сжала его в невидимый узел. Потом внутри этого узла что-то рвануло. Не наружу, не в кровь и не в крик, а внутрь, в тонкое переплетение живых нитей, удерживающих жизнь в теле. Лидия резко выгнулась в его руках, рот её приоткрылся, но звука почти не вышло. Только сорванный вдох и хрип, в котором уже не осталось сил.
Алексей не отпускал её. Он держал её так, словно хотел удержать и тот последний миг, который сам же у неё отнимал. Лицо его исказилось. На скулах заходили желваки, глаза потемнели, и в этой неподвижной жестокости было столько боли, что Гера на секунду сама перестала дышать.
Жизнь уходила из Лидии быстро. Сначала из взгляда исчезла ярость, потом страх, потом само понимание происходящего. Зрачки дрогнули, расширились, губы ещё раз попытались сложиться в слово, но оно так и не родилось. Её пальцы соскользнули с его рукава, повисли, тяжёлые, уже чужие. Алексей медленно разжал руки, и она осела у него на груди, а потом сползла вниз, к стене, оставляя на ткани его мундира слабый след духов и тепла, которое уже начало уходить.
Он опустился следом, почти на колено, и ещё несколько секунд держал её лицо в ладонях, точно всё ещё не мог поверить, что сделал это сам. Потом осторожно, почти благоговейно, провёл большим пальцем по её щеке и закрыл ей глаза.
Гера стояла неподвижно. В комнате стало так тихо, что музыка за стеной звучала почти кощунственно. Скрипки всё ещё вели вальс. Где-то рядом звякнул бокал. Дворец продолжал жить своим праздником, а здесь, в тесной тёмной комнате, только что закончилась ещё одна жизнь.
Алексей поднялся не сразу. Когда он всё же выпрямился, на его лице уже не осталось прежнего выражения. Что-то в нём оборвалось и ушло вместе с ней.
— Теперь ты понимаешь, — сказал он глухо, не глядя на Геру, — что назад мне больше некуда.
Гера и Алексей так и не услышали шагов за спиной. В тесной комнате ещё держалась мёртвая, звенящая тишина после смерти Лидии, и всё их внимание было приковано к телу у стены, к крови на светлой панели, к собственному сбитому дыханию. Только лёгкая тень, скользнувшая по полу и на миг задевшая край её платья, заставила Геру резко поднять голову.