Митрий даже не отступил.
— Не дёргайся, Лёша. Тебе сейчас это совсем не идёт.
Он чуть разжал пальцы за спиной, и в ту же секунду воздух в комнате дрогнул. Что-то тонкое, почти невидимое, сверкнуло между его рукой и ими обоими. Алексей дёрнулся так резко, будто наткнулся на стальную проволоку, и остановился на полушаге. Гера почувствовала то же мгновением позже. У самого горла натянулась ледяная нить. Невидимая, едва уловимая, но живая и смертельно точная. Стоило ей сделать ещё одно движение, и эта нить впилась глубже. Митрий слегка пошевелил пальцами, и у Геры по шее тут же скользнула тонкая тёплая струйка. Кровь.
Алексей застыл. В глазах его на один короткий миг мелькнуло то бессильное бешенство, которое бывает у человека, готового убивать голыми руками и вынужденного стоять на месте.
— Вот поэтому я и дожил до этого вечера, — сказал Митрий спокойно. — Вы оба бросаетесь красиво, только думать начинаете после.
Он чуть сильнее надавил пальцами, и нить у горла Геры впилась глубже. Боль была острой, тонкой, почти издевательской. Не смертельной. Пока.
Митрий перевёл взгляд на Алексея.
— Ты дурак, Лёша. Редкий, упрямый, безнадёжный дурак. Ты положил под нож всю свою карьеру, все годы, все уступки, всё, что выстраивал с таким старанием. Ради чего? Совести? Чувства вины? Или, может быть, ради той наивной мысли, что в последний момент можно стать хорошим человеком и этим всё исправить?
Алексей дышал тяжело, но уже держал себя в руках.
— Хоть кто-то здесь должен был выбрать не тебя.
— Не обольщайся, — ответил Митрий. — С тобой я ещё разберусь. Позже. Когда у меня будет время и подходящее настроение.
Он сказал это без злости, и от этой будничности в голосе Геру пробрало сильнее, чем от самой нити на шее. Для Митрия всё это и правда было не драмой, а работой. Исправлением сбоя. Разбором мусора.
Потом он снова посмотрел на неё и сделал шаг вперёд. Медленно. Почти вежливо. Теперь между ними оставалось так мало места, что она видела собственное отражение в стекле его очков. Нить у горла дрогнула вместе с её дыханием.
— А тебя ждут не здесь, — сказал он тихо. — Не в этой комнате. Не в этом зале. Не рядом с ним.
Его взгляд скользнул по её лицу, по маске, по следу крови на шее.
— Я сопровожу.
Музыка за дверью всё ещё лилась ровно и празднично. Скрипки вели вальс, где-то смеялись люди, звенели бокалы, шёлк шуршал по паркету, и от этого становилось ещё страшнее. За одной дверью дворец продолжал играть в красоту, а здесь, в тесной комнате, уже держали за горло саму причину, по которой эта ночь ещё не успела сорваться в катастрофу.
Слуга вырос рядом с Николаем так тихо, что тот сперва заметил только тень у плеча. Молодой, бледный, с натянутым лицом, он склонился ровно настолько, насколько требовал дворцовый порядок, и почти неслышно произнёс, не поднимая глаз:
— Ваше высочество, государь ждёт вас в оранжерее. Вместе с госпожой. Разговор срочный.
Николай резко повернул голову.
— С какой госпожой?
Слуга сглотнул.
— С той, что вошла с вами. С Герой.
В лице Николая что-то сразу потемнело. Аркадий уловил это прежде, чем тот успел сделать следующий вдох. Он не сказал ни слова, только подал Арсению короткий знак рукой. Тот понял мгновенно. Мария тоже. Илья остался на месте, как было условлено заранее, а эти трое пошли следом ещё до того, как Николай успел отдать прямой приказ.
Они двигались быстро, не срываясь в бег. За дверями по-прежнему жил бал. Музыка плыла по залам, смех звенел под сводами, шёлк мягко шуршал о паркет, и весь этот блеск только сильнее давил на нервы. Чем дальше они уходили от главной анфилады, тем тише становилось вокруг. Их вели боковые коридоры с высокими окнами, тёмными панелями и редкими бра на стенах. В стекле отражались их лица, вытянутые светом, а в воздухе уже чувствовалась сырость ночного сада. Николай шёл впереди, не оглядываясь. Арсений смотрел по сторонам внимательнее, чем в главном зале. Мария держалась рядом, сжав пальцы у складок юбки. Аркадий почти физически ощущал, что Геры рядом нет, и это отсутствие било сильнее любой догадки.
Зал перед оранжереей встретил их тёплым воздухом, запахом влажной земли и зелени. За высокими стеклянными дверями темнел зимний сад, белели дорожки между кадками, поблёскивали листья. У дальнего края зала, спиной к входу, стоял царь Роман. Рядом держались несколько советников и люди из ближней охраны. Николай сделал ещё шаг, и в этот момент царь обернулся.