— Ну-с. С чего бы нам начать.
Он перевёл взгляд на Николая, и улыбка стала шире.
— Ах да. Николай Романович, примите мои поздравления. Всё произошло трагично, внезапно, прискорбно, но порядок требует ясности. Позвольте первым сказать вам то, что уже совсем скоро повторит вся страна. Теперь вы новый царь. Боже, храни царя.
Николай поднял голову от тела отца так резко, будто сейчас действительно бросится на него с голыми руками. Лицо его было белым от ярости, ладони ещё в крови.
— Да кто ты, чёрт возьми, такой? Тебя ждёт расстрел за убийство государя.
Мужчина даже не моргнул. Слова Николая скользнули мимо него так же легко, как музыка, доносившаяся из дальних залов. Он лишь слегка склонил голову, словно услышал не угрозу, а неловкую реплику на скучном приёме.
— Ах, ваше величество. Не будем забегать вперёд. До расстрелов мы ещё непременно дойдём, раз уж вам так хочется. Но давайте по порядку. Порядок и без того сегодня пострадал.
Только теперь он перевёл взгляд на Геру и Алексея. Им как раз затягивали верёвки на запястьях. Алексей дёрнулся, когда узел впился в кожу, однако тут же замер. Гера стояла прямо, с поднятым подбородком, и в этой прямоте было столько ледяной ярости, что даже двое державших её мужчин действовали осторожнее, чем им, вероятно, хотелось.
— А вот и мои самые беспокойные гости, — проговорил он почти с теплом. — Как же я рад видеть вас всех в сборе. Ох и доставили же вы мне хлопот, такие негодники. Один всё время норовил заглянуть не в те документы, другая упорно отказывалась умирать там, где ей было любезно предложено, третий и вовсе решил, что личная совесть вдруг важнее устройства государства. Почти заговор. И, замечу, в очень дурном вкусе.
Он говорил спокойно, размеренно, чуть растягивая слова, и от этого каждое ложилось ещё тяжелее. В его манере не было ни надрыва, ни громких угроз. Только спокойное удовольствие человека, который наконец может развернуть перед слушателями давно подготовленную картину. Он смотрел на них по очереди и как будто искренне любовался результатом.
— Впрочем, должен признать, вы оказались куда занимательнее, чем я ожидал. Я люблю, когда люди проявляют характер. Это придаёт делу вкус. Без сопротивления любая работа быстро превращается в бухгалтерию, а я всегда считал себя человеком более тонкой природы.
Гера не сводила с него глаз.
— Если собираешься пугать, то поздно.
Его лицо озарилось почти радостным выражением.
— Вот. Именно это я и имею в виду. Вы прелестны, когда злитесь. Мир вокруг разваливается, кровь ещё не успела остыть, а вы всё ещё говорите так, будто можете выбирать интонацию. Это достойно уважения.
Он сделал несколько шагов по залу, заложив руки за спину. Каждый его поворот выглядел продуманным. Останавливался он только там, откуда мог видеть всех сразу. Николая. Геру. Алексея. Митрия, по-прежнему державшегося чуть в стороне. Их спокойствие было разным. У Митрия оно походило на сталь. У этого человека на бархат, под которым прятали нож.
— Вы, вероятно, ждёте ответа на самый очевидный вопрос, — сказал он. — Кто я такой. Вопрос лестный, хотя и не слишком своевременный. Имя полезно, когда нужно, чтобы тебя запомнили. Я всегда предпочитал, чтобы люди запоминали не меня, а последствия.
Он снова посмотрел на Николая.
— Впрочем, раз уж у нас здесь почти семейный круг, можно позволить себе немного откровенности. Я тот, кто следил, чтобы всё двигалось в нужном направлении. Тот, кто убирал лишние фигуры. Тот, кто вовремя закрывал слишком любопытные рты и, если требовалось, открывал нужные двери. Ваши Держатели, ваше ведомство, ваши советники, южные катастрофы, удобные мятежи. Всё это нити одной ткани. Я всего лишь следил, чтобы она не порвалась раньше срока.
У Марии вырвался сдавленный вдох. Арсений тихо выругался. Алексей дёрнулся всем телом, будто эти слова ударили по нему сильнее верёвки.
— Ты мразь, — сказал он глухо.
Мужчина посмотрел на него с почти участливым сожалением.
— Лёша, право слово, как грубо. А ведь вы сами так долго служили тому же механизму. Просто вам не хватило смелости однажды честно признать, что порядок всегда строится на крови. Или вам до последнего хотелось верить, что ваши руки останутся чистыми. Это очень трогательно. И очень по-детски.