— Это да! — хохотнул отец. — Всё по традиции. Из двух, рядом висящих зеркал, в одно имеет право смотреться лишь «корнет», а в другое — сугубый зверь, — с улыбкой глянул на встревоженную жену.
— Это у-ужас! — схватилась за виски Ирина Аркадьевна. — Ужас!
Мадам Камилла согласно покивала головой.
— Традиции, — отчего–то счастливо вздохнул Максим Акимович. — Мы, старые генералы, закончившие лучшую в мире «школу», до сих пор с удовольствием вспоминаем юнкерские обычаи.
— Особенно когда выпьете, — вставила веское обличительное слово Ирина Аркадьевна. — Подавайте второе блюдо, — распорядилась она. — Ешьте, ешьте, дети, — указала рукой на заставленный закусками стол.
— А имеются такие ритуалы, что за столом, да ещё матери, и говорить об этом нельзя.
Последнее умозаключение глава военного семейства произнёс, не подумав, потому как глаза супруги запылали огнём любопытства.
— Что же такое нельзя знать матери за столом? — заинтересованно произнесла она.
Все мужчины молча принялись есть принесённое поваром жаркое, уставившись в свои тарелки.
Лишь Аким на минуту поднял глаза, с интересом глянув, как снимает плюмаж с Аполлона мадам Камилла, указывая на испачканную капелькой супа скатерть, и стараясь не замечать целую лужицу и крошки хлеба у тарелки юнкера.
Неаккуратно отбросив вилку, и оставив этим след на скатерти, Ирина Аркадьевна в полный голос возмутилась:
— Да что же это такое делается… Что вы всё едите, да едите… Скажет кто–нибудь матери, о чём нельзя говорить за столом.
В ответ Глеб мелодично позвякал шпорами. Максим Акимович задумчиво грыз куриное крылышко, будто не слыша жену, и лишь Аким, улыбнувшись матери, свалил проблему на бедного отца.
— Мама′, мы даже не догадываемся, о каких ритуалах нельзя говорить за столом, — с трудом скрывая улыбку, наивно уставился на папа′.
Глеб уже веселее позвякал савеловскими шпорами.
— Максим, да брось ты это дурацкое крылышко, — обидела вошедшего с каким–то блюдом повара, — и хватит играть в молчанку.
Старший Рубанов, видно, испытывая терпение жены, не спеша вытер губы салфеткой, затем пальцы, кивнул растерявшему плюмаж Аполлону, чтоб налил вина, выпил, вновь вытер губы, и только когда супруга хряпнула бокал об пол, произнёс:
— Дорогая, ну зачем так нервничать?
— Я не нервничаю, сударь, а просто сейчас убью вас вот этим самым половником, — взяла с тарелки аполлоновский инструмент.
Шпоры под столом весело зазвенели.
— Ну, например, пардон конечно, благородный корнет, ночью, может разбудить своего зверя, иногда его называют племянником, и верхом поедет на нём в уборную.
— Аполлон, придержи мадам Камиллу, — а то ей сейчас станет плохо, — дал совет лакею Аким. — А ты, папа′, придержи мамочку… Она и вовсе теряет сознание.
— Гле–е–б, и ты учишься в таком училище? — слабым голосом простонала мать.
— В школе, маман, — с пафосом воскликнул Глеб. — На следующий год я сам на своём звере буду ездить в уборную…
— А-ах! — провисла на руках Аполлона супружница.
— А-ах! Какое счастье! — закрыв глаза, схватилась за лоб Ирина Аркадьевна.
В ответ Глеб бодро звякнул шпорами:
— Маман, если б вы знали, как ловко я управляюсь с пикой, вы бы мной гордились…
Аким, дабы скрыть улыбку, тоже схватился за лоб.
Максим Акимович с любовью и гордостью посмотрел на младшего сына, затем на жену, начинавшую подавать признаки жизни.
Аполлон, пыхтя и краснея лицом, с помощью довольного швейцара, тащил свою супругу к дивану.
— Ты за ноги не очень–то её хватай, — шипел на Прокопыча, когда укладывали мадам Камиллу.
— Господи, какое счастье, — немного успокоившись и придя в себя, произнесла Ирина Аркадьевна. — Старший сын ловко лазает по канату, младший, не менее ловко, управляется с пикой… Максим Акимович, любезный супруг мой, и по совместительству — генерал–адъютант императора, может, и вы изволили на своей спине возить в уборную благородного корнета?
— А то! Ещё как возил… Галопом, — довольно засмеялся генерал и, пощёлкав пальцами, велел подошедшему Аполлону наполнить бокал вином. — Зато как меня потом катал мой зверь, — мечтательно отхлебнул напиток. — Хотя он обошёл меня на чин и является генералом от кавалерии, однако, я на всю жизнь останусь для него благородным корнетом, вышедшим из пены Дудергофского озера… А он для меня — вышедшим из болота сугубцем в подковках и курточке, хотя и с генеральскими погонами, о чём при встрече всегда напоминаю, и заставляю рассказать, например, о судьбе рябчика, попавшего в желудок благородного корнета…
— И какая же у рябчика судьба? — неожиданно для себя заинтересовалась Ирина Аркадьевна.