Впрочем, княгиня Марья почти не сомневалась в том, что всё это — досужие сплетни. Софью ни в чём нельзя было доселе упрекнуть, кроме того, что она дважды не выносила дитя. Она была нежной супругой, добропорядочной христианкой, уже не так криво произносила русские слова и довольно широко освоила круг русской речи. Митрополит Геронтий тайком от великого князя провёл расследование причин разрушения собора, но никаких свидетельств против великой княгини Софьи Фоминичны не отыскал. Узнав о его дознаниях, Марья Ярославна от чистого сердца вымолвила: «Ну и дурак!»
Отказавшись от дальнейших услуг Кривцова и Мышкина, государь отпустил их с Богом, а своему послу Семёну Толбузину, выехавшему тем же летом в Венецию, повелел отыскать там толкового зодчего, и все сказали: «О!» Вот, оказывается, зачем понадобилось морейской ведьме губить недостроенный храм! Дабы впредь не доверять зижителям русским, а искать зодчих на стороне, в латинах, да ещё, поди, из тех, которые когда-то были у неё любовниками. Иначе отчего она никак правильно родить не может — много любовников там имела, нагулялась, вот теперь чрево её и не плодоносит!
Тем временем беды, казалось, навсегда покинули Русь. Третий год Иван не платил дань Орде и сам до сих пор ни разу в Орде не появлялся, что тоже было злостным нарушением давно установленных правил, ибо доселе Русь считалась частью улуса Джучи. Ахмат понимал, что покамест не имеет сил карать Ивана за строптивость, и мирился. Никифор Басенков, сын знаменитого воеводы, ездил в Орду с посольством, а вернулся в сопровождении Ахматова посла, Кара-Кучука, прибывшего с большой свитой и богатыми товарами — одних лошадей привёз на продажу до сорока тысяч. Как хорошо!
И с Казанью было замиренье, а с Крымом и вовсе — дружба. Тамошний хан Менгли-Гирей видел в Иване союзника и против Орды, и против Литвы, точно так же, как Иван — в Менгли-Гирее. Никита Васильевич Беклемишев, посол государя в Крыму, обеспечил полное взаимопонимание между двумя властителями — московским и крымским. Тоже зело хорошо!
Вот бы ещё и государыню другую на Москве, а то эта... И третий младенчик у деспинки не жилец оказался! Снова девочка. И на сей-то раз в срок, всё как положено, роды прошли удачно. Крестили её вновь 21 мая, в день равноапостольной царицы Елены, и нарекли Еленой. Помнится, Марья тогда во время крестин подумала: «Никак, Ваня до сих пор про Алёнку Кошкину помнит? Четвёртый год, почитай, как она монахиня, из Москвы в далёкую калязинскую обитель перебралась... Неспроста его тянет девок своих Алёнками нарекать, неспроста! Только лучше бы Марьями!» Померла вторая Алёнка ни с того ни с сего. Утром проснулись, а она мёртвенькая.
К тому времени на Москве второй уж месяц обретался фрязин Аристотель, привезённый послом Толбузиным из Венеции строить новый Успенский собор. И пошёл тут слух, что сей Аристотель — бывший Софьин полюбовник и она, ведьма морейская, нарочно дитя своё погубила, чтобы не заботиться о нём, а всё своё время уделять Аристотелю. Марья стала следить за приезжим строителем и черноутицей в надежде как-нибудь их застукать, но Аристотель все свои помыслы устремлял к осуществлению мечты государя о новом соборе, а Софья проводила время в непрестанных молитвах, чтении книг и садоводстве. Если они и встречались, то редко и мельком. Кажется, прознав о сплетнях, великая княгиня даже нарочно старалась как можно меньше общаться с фрязином. Однако слухи всё ж ходили.
Кроме всего прочего, москвичи возмущались размером жалования, определённого государем Аристотелю, — целых десять рублей в месяц! На десять рублей можно было в ту пору купить три небольшие деревушки или маленькое сельцо. Два-три рубля стоил хороший боевой конь. Столько же — дюжина коров или три-четыре дюжины овец. Ни одному зодчему доселе не платили на Москве таких бешеных денег. Понятное дело — морейская ведьма!.. Охмурила государя.
В канун праздника Успенья новый собор был торжественно заложен, закипела работа. В это время со всех сторон стали поступать неприятные известия. В Крыму был свергнут наш союзник Менгли-Гирей, блистательный султан Мухаммед, покоритель Царьграда, вторгся на полуостров, и когда Менгли-Гирею был возвращён трон, крымскому хану была уготована отныне судьба турецкого вассала. Орда оживилась — теперь Ахмату можно было подумать о подготовке нового похода на Москву. Вмиг воспрянули и новгородцы. Не дожидаясь, когда там разгорится новая сильная крамола, Иван отправился в Новгород, везя с собой множество челобитных, в которых бояре, житьи люди, горожане и смерды жаловались на грабёж и притеснения со стороны господы — сильных бояр, посадников и наибогатейших купцов.