Молодцы псковичи! Хоть и тяжко им было самим отбрёхиваться от немца, а не согласились делаться врагами государя Московского, отвергли условия Андрея и Бориса, остались верны присяге.
Видя, что решительное наступление через окские броды может оказаться губительным, Ахмат стал ждать зимы, когда лёд скуёт реки и можно будет где угодно перейти на другой берег и вступать с нами в сражение. Вот тут-то и хорошо было бы, каб зима припозднилась да татары хорошенько промёрзлись на предзимнем ветру. Но, как назло, по всем без исключения приметам, морозы должны были ударить рано.
Вот и журавли эти треклятые! Вернейшая примета: если до праздника Покрова улетят — стало быть, скоро морозы. А они, курлыки, аж с самого Воздвиженья начали первые свои клинья вбивать в небо. Хуже не придумаешь. Вот что имел в виду Ощера, когда говорил про Тревизана. Тревизан тот, который накануне первой войны с Новгородом на Москву вместе с Вольпой приехал, оказался с тёмной подкладочкой. Главная-то его цель была снюхаться с Ахматом о том, что Италия, как и сто лет назад, при Мамае, готова быть союзницей татар в деле усмирения османов, крымчаков, а заодно и русских. И кто ж этого Тревизана на чистую воду вывел? Да ведь Софья же, Софьюшка! Она, как только на Москву явилась и стала женой великого князя, тотчас всю Тревизанову подноготную и выдала. Крепко тогда досталось и мнимому племяннику Вольпы, и самому Вольпе. Заодно припомнилось им и то, что в споре между папским нунцием Бонумбре и митрополитом Филиппом оба заняли сторону латинского проповедника. Вольпа был лишён всего своего состояния, накопленного за время житья в Москве, и вместе с женой отправлен в ссылку в Коломну под строгий надзор. А Тревизан был приговорён к смертной казни, и лишь заступничество венецианского посла да Софьи спасло его от гибели. Сначала его заточили в темницу, а спустя какое-то время венецианцы сумели доказать, что его действия никоим образом не были направлены против Москвы, и подлеца отпустили на все четыре стороны, объявив, чтоб ноги его больше на Москве не было.
Эх, журавли, журавли!..
— Бова! — повернулся Иван Васильевич к едущему за его спиной Андрею Ивановичу. — Как по-французски «журавль»?
— Grue, — ответил тот.
— Хрю? — подивился государь.
— Не хрю, a grue, — терпеливо отвечал Бова, привыкший к тому, что государь, взявшийся изучать французский язык, постоянно издевается над словами, коими изъяснялся некогда великий Кретьен де Труа и кои ныне блистают в прекрасных поэмах Франсуа Вийона.
— Грю... грю... — повторил Иван Васильевич. — Всё-таки на хрю похоже, а не на журавля. Некоторые слова у вас очень меткие бывают, как то, что мне недавно понравилось... Какое?
— Bourdon, — подсказал Бова.
— Точно, бурдон, — улыбнулся Иван Васильевич. — Это шмель, кажется?
— Шмель.
— Похоже. Бурдон. Хотя нет пушистости шмеля, как у нас — ш-ш-шмель. А вот грю и журавль — совсем разное.
Государь кое-как уж изучил итальянский, мог держать беседу с терпеливой женой и даже с Аристотелем, он тоже не такой таратора, как прочие фряги. Но французский, по сравнению с итальянским, казался ему совсем смехотворным наречием, и он уж понимал, что зря дёргает Андрея Ивановича, всё равно не одолеет сей «lange». Бова, кстати, далеко не все слова своей родной речи помнил.
Москва уже стояла пред ними на том берегу реки во всей своей нелепой красоте. Она жила своей милой будничной жизнью и ещё не знала, что ей снова определено судьбинушкой — гореть. По реке сновали кораблики, ветер — сухой и тёплый, но сильный — основательно рвал с деревьев листву и нёс её из стороны в сторону. Над Кремлем горели новенькие купола Успенского собора, пламенели холодным золотом, ещё не ведая, что вскоре предстоит им отражать на своих луковичных боках блеск горячего и дымного пламени пожара. Ох, беда!..
Государя уже вовсю встречали. По обеим сторонам дороги стояли толпы москвичей, низко кланялись, выкрикивали приветы. Въехав на мост, великокняжеский поезд миновал нижний занеглименский Торжок, пересёк по другому мосту Неглинную и вступил в Кремль через Боровицкие ворота. Тотчас же слева Иван Васильевич увидел свою жену, государыню Софью Фоминичну. Она стояла на ступенях храма Рождества Иоанна Предтечи и смотрела на мужа широко распахнутыми карими глазами, издали казавшимися совсем чёрными. На ней был красивый кортель с разноцветными наборными вошвами и оплечьем из куньего меха, на ногах — алые сафьяновые сапожки, на голове поверх шёлкового белого повоя — лазоревый кокошник, испещрённый золотым узором, в ушах — яхонтовые серьги, тоже им подаренные. Всё в душе государя стало плавиться, будто воск от огня; он соскочил с Храпка и быстрым шагом направился к жене. Софья так и упала со ступеней предтеченских ему в объятия: