И Вассиан из последних сил зажал в себе гнев на великого князя, не дал ему вылиться тут, пред толпой разъярённых и отчаявшихся людей, скрепил сердце своё старое, больное, семидесятилетнее, но такое ещё пылкое и живое. Глубоко втянул в лёгкие густой запах дыма, доносящийся со всех сторон, запрокинул голову, подставляя лицо под мелкие капли дождя, и в ту же минуту дождинки стали превращаться в снежинки, тонко покалывать лоб и щёки архиепископа. Вассиан с закрытыми глазами внимал тому, как молчит окружившая его толпа. Затем, открыв вежды, вновь размашисто перекрестился и сказал:
— Благослови, Пресвятая Троице, деяния государя нашего Иоанна Васильевича! Не даждь, Господи, ему малодушия и заблуждения! А вы, — Вассиан опустил голову и обратил взоры свои к несчастным москвичам, — смиренно приимите то, что насылает Господь на вас через деяния великого князя. Многомилостив Господь Бог наш. Молитесь, и не даст Он Москву на новое поругание агарянам. И аз, архиерей недостойный, благословляю вас — мир всем!
Достояние Христово, народ русский не возроптал после таких слов, а потянулся молчаливой цепочкой приложиться к благословляющей деснице владыки Вассиана. И как нашлись силы в людях сих мгновенно осознать, что всё сказано, что иного пути нет, что дома их окончательно обречены на сожжение и что в том есть особенное испытание, посланное Богом, за коим непременно должна ниспослаться благодать! Каждого, кто подходил к архиепископу, Вассиан благословлял в отдельности, после чего люди расходились по сторонам к своим пожиткам, дабы отправляться либо в Кремль, либо далеко на север, в Дмитров, кому куда было определено волей государя. Наконец, не чувствуя в себе больше сил, да и от дыма задыхаться начал, Вассиан осенил оставшихся во множестве общим крестным знамением и, повернувшись, зашагал по улице в сторону Кремля. Уста его сами собой бормотали, сердце, отпущенное на волю, изливало гнев на духовное чадо:
— Твоё теперь слово, Иванушко! Чем ответишь народу своему на его невиданное смирение? Долго ль будешь с деспинкой своей в Красном Сельце отлёживаться? И с чего это ты устал так? Бегать от Ахмата притомился? Бедняжечка! Небось, и в глаза не видел татар-то! Погоди же, княжечко, вот только приведи Ахматку на Москву! Будет тебе моё проклятье!
Победы прошлых лет — над Новгородом, Орденом, Казанью — всё меркло теперь, после того как увидели нерешительность Иоанна в действиях против Ахмата. Здесь, сидя на Москве, трудно было понять, почему великий князь медлит, не даёт хану решительного сражения. Ведь давно уже не собирала Русь такого великого воинства, равного по численности ордынцам, а в силе и вооружении даже превосходящего их, оснащённого пушками-тюфяками и огнестрельными пищалями, заморскими арбалетами и великим множеством метательных орудий. С московских холмов не видно было, как мечется Иван, изматывая противника, который должен понять, что бессмысленно продолжать войну и следует отступить назад, в свои степи. И тем более непонятно было, откуда такая неуверенность в победе и зачем делается сия скорбная предосторожность — сожжение Посада.
— Православным не можно одними словами быти! — продолжал гневаться на своего духовного сына Ростовский архиепископ. Душа его кипела и задыхалась от дыма горящего сердца, грудь задыхалась от дыма пожарища — ветром с востока несло тот дым на Кремль. Вчера ещё всё было так хорошо — великий князь приехал бодрый, весёлый, и у всех отлегло — победим Ахмата! Пир в Кремле закатили на славу. Теперь-то понятно: не хотел Иван омрачать кануна праздника, ждал, покуда пройдёт Покровская литургия. Вассиан ему даже поблажку дал — разрешил вчера не поститься и не исповедоваться, позволил провести ночь с деспинкой, понимая, как соскучилась по жене молодая Иванова плоть — больше двух месяцев в разлуке. Для любящих — великий срок. И сегодня утром Вассиан исповедовал великого князя. Тот каялся в нерадении к Богу, редком молитвенном обращении к Создателю, в разных пагубных ночных мечтаниях, частой грубости по отношению к подданным, во многом другом, но только не в том, что замыслено им сожжение Посада. Сотворив обедню в Успенском соборе, митрополит Геронтий причастил Ивана.
Христианам, собравшимся в главном кремлёвском храме, умильно было смотреть, как государь их приобщается Святых Даров. Все ждали, что он обратится к ним после этого с благой речью, утешит, скажет: «Явился я к вам накануне решительной битвы с татарами и верю, что посрамлён будет царь Ахмат, а мы отныне перестанем считаться его данниками. Довольно нам зваться ордынским улусом!» Но он, наравне со всеми, молча причастился, держа руки на груди крест-накрест, подошёл к теплоте, испил из серебряного ковшика, сжевал просфорку, а потом, как все, приложился ко кресту и — вон из храма. Тотчас же на коня и — в Красное Село вместе с великой княгиней Софьей, а на Москве объявляют его повеление, якобы одобренное на вчерашнем военном совещании, — жечь Посад. Пиршество обыкновенное, пусть и с многими разговорами о войне, обозначили как военный совет!.. При мыслях об этом гнев всё сильнее бурлил в сердце Вассиана.