— Разве ж в Боровском монастыре мало строгости было? — с недоверием спросил протопоп Алексий.
Игумен Иосиф отчего-то не удостоил его никакого ответа, посмотрел на Успенского настоятеля строго и, вновь повернув лицо к великому князю, продолжил:
— Я пришёл не о строгостях монашеской жизни беседовать, а поведать о том, что мною увиделось во сне девять дней назад. Было поминовение пророка Ионы, а также пресвитера Ионы Палестинского. И в ту ночь во сне явился мне снова святитель Иона с той самой епитрахилью, под коей он вёз тебя, государь, из Мурома к Шемяке в Переславль, а оттуда далее в Углич.
В сердце у Ивана всё дрогнуло от мгновенно нахлынувшего воспоминания. Иосиф продолжал:
— И снилось мне, будто встреча происходит в Боровской обители, от коей рукой подать до тех мест, где ты со своим войском стоишь супротив Ахмата. И вот, молвит мне Иона: «Ступай к великому князю и повесь сию епитрахиль меж ним и агарянами над рекою Угрой. Пусть Иоанн ничего не убоится. Епитрахиль моя защитит его и пригреет, ею во славу Христа Бога нашего посрамлён будет царь ордынский».
— Где же она, епитрахиль Ионина? — с лёгкой усмешкой спросил дьяк Курицын. — Я чай, ризничий Успенского храма выдал её тебе?
— Без моего ведома не выдал бы, — хмуро фыркнул протопресвитер Алексий.
Иосиф даже не взглянул ни на дьяка, ни на настоятеля Успенского. Помолчал с минуту и дальше:
— Священная епитрахиль Ионы, как я полагаю, уже висит над Угрой. Я же почёл за долг свой отправиться к тебе и сообщить о видении, зная, что святитель Иона доселе жив в душе твоей, государь. Дойдя до Можайска, заслышал, что ты уже на Москву отправился. Повернул стопы, и вот — я здесь.
— Как хорошо! — не утерпела воскликнуть княгиня.
— Зря, значит, я Посад пожёг, — хмуро покачал головой Иван. — Поздно ты, калугер, притёк!
— На всё воля Божья! — вздохнул Иосиф. — А Посад... Ещё краше построишь! И Кремль твой засияет! Только...
— Что «только»? Говори, коль уж начал!
— Только ты поменьше доверяй тем, кто сейчас за одним столом с тобой сидит, — смело отвечал игумен, — и не держи зла на тех, кто сейчас не с тобой. Вот моё слово, ты уж, государь, хочешь — гневайся на меня, хочешь — не гневайся!
— Ну и ну! Не много ль берёшь на себя? — возмутился протопоп Алексий.
— И мне, значит, не доверять? — обиделся Андрей Васильевич.
— Брату Андрею доверяй всецело, — с горячностью поспешил поправить свой приговор Иосиф.
Два чувства боролись в Иване. Он тоже был возмущён резкостью суда этого нищенски одетого монаха, но в то же время словно бы убоялся его. В глазах Иосифа светилось нечто подобное тому, что наполняло несравненный взгляд святителя Ионы.
— А жене своей могу я доверять? — спросил он наконец.
— Сейчас можешь, а впредь — гляди... Лампада сия на ветру, — сказал игумен и потупил взор.
Ага! Всё-таки смутился! Иван посмотрел на Софью. Та сидела, сжав губы.
— Спаси Христос, — сказал Иосифу великий князь. — И за епитрахиль тебе спасибо, и за суд строгий. Но более не хочу тебя задерживать, ибо ты сам сказал: «Не доверяй сидящим с тобой за одним столом», — а ведь и ты сидишь тут! Ступай с Богом, калугер!
Когда Иосиф исчез, первым осмелился вслух возмутиться дьяк Курицын:
— Ишь ты! Лампада на ветру! Помнится, писано, что при короле франков Карле был некий умник именем Альквин. Он всё твердил: «Человек — аки лампада на ветру...»
— Ну и что ты хочешь этим сказать? — спросил великий князь.
— Да ничего! — фыркнул Курицын. — Больно много на Руси умников!
— Так ведь и ты, Федя, умником слывёшь! — молвила Софья.
— Я никого не обижаю и не сую свой нос куда не следует, — пробурчал дьяк.
— Ладно, — махнул рукой Иван Васильевич. — Калугер тоже мог ошибиться. Но про епитрахиль он хорошо сказал. Я так и увидел, будто въяве, как она зависла над Угрой. Большая, светлая! Не обижайтесь на него и не думайте, что отныне я всем вам доверять перестану. Слышите, вы?! Наливайте мне ещё медовухи!
Вскоре обильный обед и, главное, красносельский медок подействовали на государя. Вдвоём с Софьей он отправился в спаленку искать послеобеденного отдыха. Полюбившись с женою, Иван Васильевич проспал до самых вечерних сумерек, а когда вышел на свежий воздух, ни дождя, ни снега, ни ветра не было и в помине. Со стороны Москвы тянуло запахом дыма, но не сильно. Сквозь нависшие тучи на западе едва-едва прорезывались последние лучи солнца. Таков был грустный Покровский вечер.