В притворе, у самого входа в храм, нижегородский воевода увидел четверых немцев в причудливых одеждах — рукавастые, мехом подбитые епанчи коротки, коленки торчат, обтянутые столь тонкими и узкими портами, что будто голые. Один немец — отрок ещё, лет двенадцати, другому, как Юшке, под сорок, судя по одёже — старшой, двое других похуже одеты, видать — при этих двух, большом и малом.
Морды немецкие зело не понравились Юшке, и, выходя вон, он нарочно распихал немчуру по сторонам, а старшому на ногу наступил — на-ко! Выйдя на морозец, горделиво развернулся и, видя, как за ним поспешает оскорблённый иноземец, нарочито благообразно стал накладывать на себя крестное знамение, якобы прощаясь с иконой Богородицы с Младенцем, висящей над входом:
— Царю Небесный, Утешителю душе истинной, Царица Небесная, честнейшая херувим и славнейшая без сравнения серафим, помилуй мя грешного, аминь!
Немец вежливо вытерпел, покуда московит исполнит свои церемонии, и лишь когда Драница зашагал прочь, догнал его и положил ему сзади на плечо тяжёлую руку. Ох и обрадовался же Юшка, что сейчас подерётся! Ах, какое удачное утро! Подбросил же Господь не своего русича, а морду немецкую. Вскинув свои чёрные вотякские брови, он резко развернулся и дерзко взглянул на соперника.
— Мсье-ву-муму-мур-шесюр-люр-пье-он-дуа-презанте-ле-зе-зе-зю, — грозно выпалил немец нечто непонятное.
Юшка скорчил довольно пакостную гримасу и, кривляясь, ответил:
— Мяу-мяу-мур-мур-мур!
Лицо немца вспыхнуло ещё большим гневом, он отскочил назад шагов на пять и воскликнул:
— Дфанде-ву-мсье!
В руке его образовался длинный и узкий меч, выхваченный из ножен молниеносным движением.
— Изволь, — рыкнул Юшка и медленно извлёк из ножен свой меч, с которым он не расставался и в церкви.
Немец стал совершать движения влево-вправо, видимо ожидая такой же манеры поединка и от своего обидчика, но Юшка решительно и твёрдо зашагал прямо на соперника, занося над головою свой меч, бывший некогда мечом Ольгерда Свистопляса. В эту минуту за спиной немца выросли фигуры его соотечественников. Они принялись увещевать его, по-видимому прося кончить дело миром. Немец раздражённо отгонял их прочь.
— Ну, ты будешь драться или мне подождать? — сердито спросил Юшка.
Немец снова встал в стойку. Драница пошёл в наступление, нанося удар за ударом, покамест получая умелый отпор. Всё же в какой-то миг изловчился и достал немца свободным левым кулаком в правую скулу. Тут ещё какой-то монах встрял между дерущимися:
— Бесстыдники! В такой день, в Чистый четверг, да после Причастия! Тотчас же прекратите!
— Не дадут подраться! — злобно сплюнул Юшка, останавливаясь и втыкая острие меча в утоптанный снег. — Так и лезут со своею благодатью! Такой день, такой день!.. Что уж, нельзя и немца поучить уму-разуму?
— Ю-у-урий Алексаныч, — протянул монах с ласковой укоризной, — опамятуйте! Вы же первый, и совершенно понапрасну, обидели приезжего посла. Вам бы извиниться да прекратить дело покойно.
Ишь ты! Даже отчество Юшки узнал, что Ольгерд в крещении Александром оказался. Молодой монах, а хитрый, умеет мирить.
— А он меня тоже сзади по плечу стукнул, — пробурчал Драница полуобиженно-полувиновато. — Пускай тоже извиняется.
— Фома, переведи ради Бога, — сказал монах другому монаху, только что подошедшему. Тот бойко прочирикал немцу по-ихнему.
— Муа?! Муа?! — возмущённо воскликнул немец. — Бляг! Бобар!
— Ещё и ругается! — с ненавистью сверкнул глазами Юшка.
Фома проговорил немцу что-то ещё, очень длинное. Немец поморщился, сплюнул, вложил меч в ножны, затем почему-то назвал монаха Фому совой и, сделав в сторону обидчика два шага, не глядя Юшке в глаза, махнул перед собой ладонью, будто отгоняя назойливую муху, и рявкнул вынужденно-примирительно:
— Пэ!
Это почему-то вдруг понравилось Юшке, он усмехнулся и гоготнул, довольный:
— Ну пэ дак пэ! Господь с тобой! Извиняй, если что, и живи покуда. Смотри только в другой раз мне не попадайся. Зашибу насмерть.
— Кис-кис-ля-ди? — спросил, как послышалось Юшке, немец, снова хватаясь за рукоять меча. Монах Фома перевёл слова Юшки, и, видимо, не так, как Драница сказал на самом деле, потому что немец вновь остыл, отказался от рукояти, дёрнул носом и, легонько поклонившись, зашагал обратно в сторону храма.
— Что за язык такой! — усмехнулся Драница. — Кис-кис, муа-муа, мяу-мяу, мур-мур! Эй, Фома, откуда эти коты драные?
— Франки, — ответил монах, почёсывая мочку уха. — Французского короля Шарла подданные.