— Волк? — удивился Ваня.
— Имя такое, — пояснил Андрей Васильевич и тотчас приврал: — Они же все имена себе новые придумывают, чтобы только не называться именами святых. Любопытно бы знать, какое себе Антиох выбрал. Чего не знаю, того не знаю, врать не стану. А вот Софья, как я слышал, требует, чтобы её называли Волчицей. Ибо на самом деле она давно уже не жена Ивану, а тайная супруга Волка Курицына.
— Да не сплетни всё сие? — снова усомнился князь Борис.
— Не сплетни! — твёрдо заявил Андрей Горяй. — Сам прикинь — сколько лет не могла морейская ведьма детей Ивану родить, а как с Волком спуталась, так её и прорвало, волчицу мерзкую. И Васька, и Юрий — от Волка у неё. И они не Васька и не Юрий, а Волчонок и Бирючонок. Третий народится — Аукой назовут.
— И верно, — согласился Борис Волоцкий, — то она неплодная, неплодная была, а то вдруг заплодилась.
— Вот, — довольный тем, что брат с ним соглашается, сказал князь Андрей. — Так что, когда закончим войну с Ахматом, не миновать нам идти со своими полками на Москву да изгонять из Москвы нечисть поганую. Страшные времена наступают. Колеблется на Руси Церковь Христова. Только в наших уделах и сохраняется ещё дух православный.
— В обители-то у Иосифа нам что рассказывали, — кивнул Борис.
— Правильно, — поддержал Андрей, вспоминая, как монахи говорили об ужасных видениях, посещающих игумена Иосифа. Мол, на Москве ставят трон Антихристу, и зижителей этого трона Иосиф даже уже по именам знает.
За разговором они подъехали к такому месту, где с их дорогой соединялась слева другая дорога, и по ней ехало десятка два всадников, сближаясь с Андреем, Борисом и Ваней, которые двигались во главе своего основного войска. Приглядевшись к одному из наездников, Андрей Васильевич узнал в нём того самого дьяка Фёдора Курицына, о котором недавно шла речь. А когда ещё ближе подъехали, увидел и брата его, Ивана-Волка, а также муроля Аристотеля.
— Легка нечисть на помине, — сказал он, скрипнув зубами.
— Здравы будьте, князья светлые! — крикнул дьяк Фёдор, кланяясь братьям-князьям, не сходя с седла.
— Здорово, коли не шутишь, — угрюмо ответил Андрей Васильевич. Встретившиеся Ивановы люди вызывали в нём столь сильное отвращение, что он вмиг почувствовал, как по жилам течёт не кровь, а уксус. Курицыны со своим отрядом, разумеется, пропустили Андреево и Борисово войско, остались ждать, чтобы пристроиться в пятки. С одной стороны, это было проявлением вежливости, но с другой — чёрт их не знает, вдруг да нападут сзади?
Так и стояла в глазах нахальная рожа дьяка Фёдора. А какая великолепная была сбруя на его коне — нагрудник, изукрашенный золотыми бляшками с финифтью, татарское седло, а иод седлом — ковровый чепрак, который и в лютую зиму не всякий боярин имеет для покрытия крупа любимого коняжки. А сам-то каково одет, дьячишко дерзкий! Шапка такая, что по ней судить — не Андрей Васильевич князь удельный, а Курицын.
Князь Горяй подъезжал к Кременцу, всё больше и больше распаляясь на своего старшего брата, государя Ивана Васильевича.
Глава тринадцатая
МОКРЫЙ КУРИЦЫН
— Значит, вы, маэстро, всё-таки полагаете, что существует некий Высший Разум? — сказал дьяк Фёдор, глядя на то, как мимо проезжает довольно значительное войско строптивых братьев великого князя. Разговор с Фиораванти, о котором он так долго мечтал, наконец-то состоялся сегодня, по дороге из Боровска в Кременец. Молчаливый фрязин впервые разоткровенничался, признался, что не верит в Бога в общепринятом смысле, но верит в нечто, что всё же мешает миру превратиться в хаос. Беседа велась на смешанном русско-итальянском языке, поскольку Курицын не владел в совершенстве языком Петрарки, а Фиораванти до сих пор путался во многих русских словах и понятиях. Но в основном они друг друга понимали правильно.
— Да, — отвечал Аристотель. — Высший Разум непременно есть.
— Но не Троица с Иисусом Христом и Святым Духом?
— Нет. Особенно в понимании западной Церкви — что Святой Дух исходит и от Отца, и от Сына.
— Это, если я не ошибаюсь, Карл Арнульфинг придумал? — блеснул познаниями Фёдор Васильевич.
— Да, Карл Великий, — кивнул веницейский муроль.
— Мне приятно беседовать с таким просвещённым мужем, как вы, маэстро, — слегка поклонился Аристотелю дьяк.