— А воров Шемякиных кто хватать станет? — спросил Иван Ряполовский, но не грубо, а вежливо. — Сами переведутся?
— Молитвами, — тихо фыркнул себе под нос Косой-Оболенский, так тихо, что лишь немногие услышали, в том числе и Геннадий. До Иониного слуха, кажется, не коснулось.
— И с ворами разберёмся, — сказал епископ. — Наступит внутри государства мир, так и воры затаятся. А когда смута, они и ловят добычу в мутной водице.
— А ведь епископ Иона, кажись, дело говорит, — наконец-то вознёс свой голос тихоня князь Муромский.
— Дело-то дело, — возразил Семён Ряполовский, — да ведь сколько же раз верить клятвам клятвопреступника Шемяки? Он же крест поцелует, потом сплюнет и опять за своё.
— А как Христос говорил, сколько раз прощать брату своему? — в свою очередь возразил Семёну праведный старик Иона.
— Шемяка не брат нам! — стукнул кулаком по столу доселе молчавший третий из находящихся в Муроме братьев Ряполовских, Дмитрий Иванович, тридцатилетний молодец.
— Нет, брат! — тоже стукнул по столу Иона. — Из одного корня, из блаженного князя Димитрия Донского. И ежели не хотите, не верьте Шемяке, а поверьте мне. Не сдержит Дмитрий Юрьич клятву — на мне грех будет. А я Васильчат малых на свою епитрахиль возьму по старинному обычаю.
— На патрахиль? — отозвался Косой-Оболенский, скребя затылок. — С пречистого покрова?
— Да, — отвечал Иона. — Из-под иконы Пречистой Богородицы с большим молебном возьму их под епитрахиль свою и поведу в Переслав к Шемяке.
— А ежли он и их ослепит? — спросил князь Муромский.
— Небеса разверзнутся! — сказал Семён Ряполовский.
— Не разверзнутся, — снова тихо фыркнул наместник. А может быть, это уже только мерещилось Геннадию, который, прислушиваясь к столь важным разговорам, в волнении незаметненько попивал пиво, и его вдруг стало тяжко морить.
Бояре один за другим принялись обсуждать смысл Ионина посольства, Геннадий ещё какое-то время вслушивался в их прения, но потом слова стали слипаться друг с другом, сливаться, закручиваться в спирали, и Геннадий окунулся в освобождающий, ласковый сон.
Глава восьмая
ИЗ РАЙСКОГО БЛАЖЕНСТВА, МИНУЯ ЧАД ПРЕИСПОДНЕЙ, — В ИЕРУСАЛИМ!
Увидев, как сидящий напротив послушник, приложив к столу ладошку, приткнулся к ней лбом и заснул, шевалье Бернар де Плантар, и без того уже пьяноватый, пуще прежнего развеселился. В этот день ему впервые стало страшно нравиться в Московии. И было с чего. Ведь едва-едва перевалило за полдень, а уж сколько всякой всячины успело приключиться. Несчастное падение Эраблиеры, которую пришлось прикончить, страшный ушиб малыша Андре и затем — чудесное, счастливое исцеление этим московитским старцем с помощью неких незаметно произведённых волшебств. Невероятная встреча с монахом-московитом, оказавшимся по происхождению французом, и его рассказ о том, что творится в государстве Московском. Полное выздоровление Андре и приезд в Муром. Здесь — прежде всего месса в красивом деревянном храме, столь причудливом и снаружи и внутри, что, быть может, именно эта причудливость повлияла на Бернара и он вдруг очаровался церковной службой и пением хора, стоя в притворе, дальше которого их, франков, не пропустили. Очаровали его и одежды и повадки московитов, их звучная речь, и ни с того ни с сего ему подумалось о том, что, возможно, давным-давно его предки франки одевались точно так же, вели себя подобным образом и говорили на некоем сходном наречии.
Потом — из тёплого тепла на лютый мороз — оскорбление, нанесённое каким-то хамом, наступившим Бернару на ногу и при этом ещё толкнувшим. Поединок, едва-едва разгоревшийся и быстро погашенный благодаря вмешательству любезного Тома и другого инока. В глубине души Бернар честно признавался себе, что изрядно струхнул, когда понял силу соперника. Ему бы не выйти живым из драки с этим московитским грубияном, храни вас Господь, добрые Тома и Женнади! И он, кажется, с достоинством согласился на примирение, всем своим видом показав, до чего же ему не хочется оставлять обидчика в живых. За это стоило выпить, и когда Бернар, войдя в антресоль княжеского дворца, называемую здесь теремом, увидел обильно уставленные столы, душа его возликовала, все показались милыми и приветливыми. Роже и Пьера повели выбирать жильё, а их с Андре усадили хотя и не на почётном месте, но всё же невдалеке от уважаемого епископа, за соседним столом. Тома сел рядом с Бернаром, а Женнади — напротив. Яства, которыми их стали угощать, оказались отменно приготовлены, хотя и все без исключения — постные. Выяснилось, что Великий пост очень многие московиты соблюдают весьма строго, подумать только — воздерживаются от скоромного все сорок с лишним дней, не едят даже рыбы! Не говоря уж о молочном! Сыра не едят!