Стародревний игумен Андрониковского монастыря Митрофан, издавна бывший духовником Державного, сухонький и подвижный, поспешал из Чудова монастыря в великокняжеский дворец исповедовать и, надо думать, соборовать и причащать тяжелобольного. Поклонившись друг другу, Симон и Митрофан ещё раз поздравили друг друга с Рождеством, и митрополит попросил:
— Ты уж, владыко, ещё раз настави Державного на то, что геретиков жечь следует.
— Непременно, высокопреосвященнейший, непременно, — пообещал Митрофан.
Глава пятая
МОСКВА ТЫ МОЯ, МОСКВА!
До чего же весело на Москве! Вот теперь все кинулись жечь дом ересиарха, чем тебе не забава? Князь Димитрий Иванович Углицкий-Жилка в чрезвычайном возбуждении скакал на своём вороном жеребце Басарге и ликовал, почему-то чувствуя, что ему есть повод ликовать.
Объезжая толпу, едва не топча её копытами Басарги, он возле Боровицких ворот догнал боярина Кошкина, размахивающего светочем, и крикнул ему:
— Ужо повеселимся, Юрий Захарыч!
— Нешто-о-о! — в пылу отвечал Кошкин. — Давно пора! Гнездище поганое!
Вырвавшись из Кремля, они быстро домчались до Большого моста, но на его середине остановили коней и развернулись. Толпа, хорошенько приотстав, ещё только сворачивала в сторону моста. Её обгоняли иные всадники, припоздавшие ко всеобщему благородному и гневному порыву. Дмитрий Иванович вдруг как-то по-особому увидел Москву, лежащую перед ним как на ладони. Будто некий неведомо радостный свет озарил столицу, хотя вся она была обложена тяжко нависшими тучами, из которых сыпался влажный снег. Быть может, сей свет источался из взбудораженных очей государева сына?
В мареве падающего снега высокий град над рекой казался сказочным, придуманным. Дивное творение отца, с каждым годом его княжения всё больше и больше хорошеющее, было подобно старинной иконе в тёмно-красной раме новой кирпичной стены и золотом окладе множества куполов. Мокрый снег, облепив деревья, сделал их совсем белыми, пуховыми...
«Моя!» — вдруг дерзко подумал о Москве Дмитрий Иванович.
Он всё ещё жил известием о том, что Василий, брат его, провалился в прорубь. Конечно же, Дмитрий любил Василия, любил больше, чем остальных своих братьев, и нисколько не желал ему смерти. Прекрасно и дружно проживёт он с ним, коли тот станет единодержавным государем после смерти отца.
Но больше, чем брата своего, Дмитрий Иванович любил Москву и мечтал хоть когда-нибудь стать её господином. Никто из сыновей Державного Иоанна не был так похож на своего отца, как Дмитрий — такой же тощий, высокий, слегка сутулый, длиннолицый и длинноусый. Сходство редкостное, всегда всех удивляющее. Духовник отца, игумен Митрофан, помнивший Ивана Васильевича в том же возрасте, в котором теперь Дмитрий, неизменно всплёскивая руками, повторял: «Один к одному! Своя от своих! Единородный, иже от отца рождённый, плоть от плоти». А имя какое славное — Дмитрий Иванович, — точь-в-точь как у прославленного прапрадеда, Дмитрия Донского. Это ли не знаки? А главное, и по свойствам своим Жилка подобен как отцу, так и прапрадеду. И он сам знал, что будет наилучшим продолжателем дела отца и прапрадеда, Василий не таков — бывает и дурен, и слабоволен, и даже трусоват. Любя брата, Дмитрий не желал Василию быть государем Московским. Он также знал, что в случае, если Василий как-то устранится от наследования и если при этом ещё жив будет отец, то Иван Васильевич предпочтёт назначить своим наследником его, Дмитрия, а не второго по старшинству, не Юрия Ивановича. Этот совсем не годится — внешне, как и Василий, больше похож на покойницу-мать, Софью Фоминичну, а в свойствах своих — ни то ни се. Говорят, дядя Андрей Меньшой таков был — в битве на Угре доблестно сражался, а вотчиной своей нисколько не умел управлять, тридцать тысяч рублей отцу после смерти должен остался. На тридцать тысяч можно целую область купить.
К Дмитрию Ивановичу и Кошкину присоединились другие всадники — Мишка Гусев, Фёдор Курбский, Данила Мамырев, брат Семён Иванович, иные, среди которых даже был один архимандрит — Вассиан Симоновский, брат Иосифа Волоцкого. Все сгрудились на мосту, ожидая, пока догонит толпа.