— А отчего зоб бывает? — прозвучал голос Коноплёва. Этот тоже не спит, а теперь уже, должно быть, ночь. Крысы вон давно разбегались.
— На кой чёрт тебе знать, — откликнулся Курицын на вопрос Коноплёва. — На тот свет придёшь, там спросишь, тебе ответят.
— Ты же говоришь, не убьют нас, — с замиранием в голосе спросил Максимов.
— Шучу, — проворчал Волк.
— Про что шутишь? — спросил Коноплёв.
— Про тот свет шучу. Спите, черти!
Воцарилось молчание.
— Не спится, — через некоторое время вздохнул Коноплёв.
— Спите, спите — как будто нам завтра на работу, — поддержал его Максимов. — Волк! Расскажи что-нибудь!
— Жаль, что вас цепи друг от друга держат, — проворчал Курицын, — а то бы вы занялись любимым делом, да и позаснули.
— Это верно, — вздохнул Максимов. — Давно мы с тобой, Митька, не радели. Я соскучился.
— И я, — отозвался Коноплёв. — Только с такой жратвы особо не порадеешь. Волк, а Волк, расскажи и вправду чего-нибудь!
— Фёдора с нами нет, — вздохнул Иван-Волк. — Вот кто истинный мистро рассказывать.
— Где же он теперь-то? — спросил Коноплёв.
— Должно быть, в Аркадиях, — ответил Курицын. — Не бойтесь, придёт, придёт за нами братик мой Шольом, выведет отсюда невредимыми.
— Шольом... — повторил венгерское слово «сокол» Максимов. — А волк как? Шаркаш?
— Фаркаш, — поправил Курицын.
— Красивый язык угорский, только ни черта не запомнишь, — заметил Коноплёв.
— А жидовский запомнишь? — фыркнул Максимов.
— Жидовский не красив и не складен, — сказал Коноплёв. — Его и запоминать не хочется. Удивляюсь я, как Фёдор им владел.
— Ему легко языки давались, — вздохнул Волк, с особой завистью к брату вспоминая, как тот без труда мог повторить любую молитву задом наперёд. Разумеется, такую, в которой не больше ста слов. Но и то много. Удивительный был человек Фёдор! Хотя почему был? И был, и есть. Он же сказал: «Когда скажут тебе, что убили меня, — не верь ушам своим. Когда увидишь, как убивают меня, — не верь глазам своим. Меня уже никто и никогда не может убить. Даже если сожгут в огне и пепел мой развеют, Великий Строитель мира соберёт мой прах воедино и воссоздаст своего великого мистро». И Волк верил словам брата, особенно — таким значительным. Надо было теперь только молиться, чтобы Великий Строитель, или, как ещё называл своего бога Курицын, Великий Муроль, вспомнил и направил мистро Фёдора, то бишь Сокола, спасать брата Волка.
Волку-Ивану Васильевичу Курицыну было сорок семь лет от роду. В детстве и юности тихоня и неуч, в зрелые годы он вдруг стал быстро развиваться, читать книги, являть проблески ума, словно спохватился догонять во всём брата. К тридцати годам он сильно продвинулся на государевой службе, ему доверялось вести переговоры с важными иностранными сановниками, он всё ближе становился к самому государю Державному. Годом его успеха стал семитысячный год от Сотворения Мира.
Все ожидали конца света и явления Антихриста. Недавно состоялось огромное судилище над еретиками, названными жидовствующими, ибо они отрицали Христа и Новый Завет, Святую Троицу и Причастие, истребляли иконы, требовали упразднения православных обрядов, постов, молитв с упоминанием Христа, самой церковной иерархии и монашества. И лишь немногие посвящённые знали, что еретическое учение лежит куда глубже простого жидовствования, что с некоторых пор на Руси пустило корни и широко распространилось «великое и светоносное учение о краеугольном камне и премудрости»; и в число этих посвящённых в возрасте тридцати пяти лет был введён Иван-Волк Курицын.
Многих из тех, кто был связан с Фёдором, разоблачили в качестве еретиков. Им пришлось бежать — одним в Литву, другим ещё дальше — в Венгрию. Некоторые были схвачены и под пыткой донесли на старшего Курицына, признав его московским ересиархом. Но случилось чудо — Державный отвёл эти обвинения от своего любимца, хотя и перестал так глубоко доверять Фёдору, как прежде. В Новгороде архиепископ Геннадий учинил над еретиками расправу. На Москве никаких расправ не произошло. Державный ждал конца света. Но все, кто твердил о приближении Страшного суда, — все попы и монахи православные — ошиблись. А дьяк Фёдор Курицын оказался прав. Светопреставление не состоялось. Жизнь шла своим чередом, небо не свернулось в свиток, и земля не воспылала от края до края. Курицыны вновь вошли в полное и безраздельное доверие к государю Московскому и всея Руси.