Ему грезилось, как Фёдор освобождает их из темницы, как чудесным образом всё возвращается на круги своя, как Василий вместе с Соломонией едет в гости к кесарю Максимилиану, беря в свою свиту обоих Курицыных, как где-нибудь в Любеке или Регенсбурге Волку удаётся соблазнить несравненную Соломонию...
В этих грёзах ему наконец удалось уснуть.
Проснулся он от громкого лязга и сразу вскочил. В дверях узилища стоял пристав Андрей с новой свечой в руке.
— Вставайте, грешники! Новый день наступил, — сказал он с каким-то необычным весельем в голосе. — Первомученика Стефания. Помолитесь своему жидовскому богу, и вот вам умывание.
Следом за Андреем вошёл младший пристав Иван по прозвищу Мышка, неся в руках медную ендову, в которой плескалась вода. Обойдя узников, он поплескал через рыльце ендовы на руки им совсем немного, чтобы только можно было слегка ополоснуть лицо. Свеча, водружённая посреди темницы на пол, вернула миру очертания и даже кое-какие краски. Умытые, если это можно назвать умыванием, Коноплёв и Максимов сидели в своих углах и позёвывали. Каждый был прикован к стене за ногу чугунной цепыо длиной эдак в локоть. Коноплёв встал, немного попрыгал. Мышка собрал у узников отхожие мисы, ушёл. Андрей продолжал стоять в двери, с необычным любопытством оглядывая заточников и загадочно улыбаясь. Волк вспомнил, как при первом же пробуждении следует промолвить Великому Муролю Вселенной: «Слава тебе, единый господи!» А уж потом надо умываться. Нет — просто «слава тебе!», не называя имени, ибо нельзя называть его имя до того, как умылся. Так учил его брат Фёдор.
— Слава тебе! — произнёс Волк, сложил руки ладонью к ладони и продолжил: — Благодарю тебя, владыка живой и вечный, за то, что ты, по милости своей, возвратил мне душу мою. Велика моя вера в тебя, единый господи.
Это и имел в виду пристав Андрей, говоря: «Помолитесь своему жидовскому богу», — и теперь было видно, что он полностью удовлетворён.
— Христу, стало быть, не молитесь? — хмыкнул он. — Ну-ну! Ванька! Ты где там запропал?
— Несу, несу! — отозвался младший пристав, входя в темницу с опорожнённой отхожей мисой в одной руке и с деревянной миской в другой. И ту, и другую он поставил перед Волком. В деревянной дымились куски жареной свинины, политые душистой чесночной подливой.
— Чего это приставка принёс там? — тревожно спросил Максимов.
— Ясное дело, чего, — угрюмо ответил Волк. — Накормить нас решили напоследок. Милосердие своё выказывают.
— Как это — напоследок? — ещё более тревожно спросил Коноплёв.
— Известно, как, — весело сказал пристав Андрей.
— Волк, ты же говорил... — задыхаясь от волненья, вымолвил Коноплёв.
— Всё, что говорил, сбудется, — сердито ответил Курицын.
— Сбудется, сбудется! — хохотнул пристав. Тем временем свиное жаркое под чесночной подливой появилось перед Максимовым, и приставка Иван побежал за угощением для Коноплева.
— Что же, сегодня казнить?.. — спросил Максимов.
— Не казнить, а избавлять вас от грешных телес ваших, — ответил пристав. Мышка принёс еду для Мити. Глупо рассмеявшись, вышел и встал за спиной у пристава. Оба внимательно смотрели на узников.
Коноплёв первым набросился на жаркое, следом за ним и остальные принялись поедать свинину.
— А я слыхал, вам свиное нельзя есть, — сказал пристав. — Или с проголоду что хошь сожрёшь?
— Ишь наворачивают! — подал голос из-за спины своего начальника приставка Иван. — Вот те и жиды!
— Да не жиды мы! — сквозь туго набитый рот промычал Коноплёв. — Клевета всё.
— Ну да, не жиды! — не унимался пристав. — А что ж Христа не признаете, Троицу?
— Христа не токмо признаем, но и почитаем, — сказал Максимов, проглотив прожёванное. — Великий был человек.
— А Троицу?
— А Троицу...
— Будет тебе, Иван! — одёрнул Максимова Курицын. — Не ему нас пытать. Тоже мне, устроили любопрение!