Снаружи начал доноситься треск огня, ещё через некоторое время в щели пополз дым, и когда он наполнил внутренность клети, Курицын воскликнул:
— Пора!
В голове его клокотало от водки, дыма и волнения. Схватившись за руки, он, Максимов и Коноплев принялись отчаянно прыгать, с силой ударяя каблуками сапог в земляной пол. Казалось, что там — пусто и гулко, что вот-вот земля под ногами провалится, но она всё оставалась и оставалась твёрдой. Неведомо, сколько продолжались эти страшные прыжки, покуда невозможно стало дышать от дыма, а в клети поднимался уже невыносимый жар. Первым упал Максимов. Следом за ним Коноплев. Курицын сделал ещё три прыжка в одиночестве и тоже свалился.
Ты обманул нас, Волк! — простонал у самого его уха Максимов.
— Господи! Господи! — раздался голос Коноплева.
— Ты обманул нас, Волк! — снова прохрипел Максимов. — Будь же ты проклят!
— Это не я, это брат мой, Фёдор! — задыхаясь и без сил ползая по полу «Содома и Гоморры», выпалил Иван-Волк.
— Господи! Иисусе Христе! Прости нас! Помилуй! — пищал откуда-то издалека Коноплев.
— Митька! Не смей! — хрипел Курицын. — Фёдор! Почему ты покинул меня? Где ты, Сокол?
Одежда и волосы уже раскалились так, что вот-вот готовы были вспыхнуть, глаза невыносимо ел дым, дышать уже вовсё было нечем. Почему-то подумалось, что именно сейчас придёт спасение, и Иван-Волк Курицын, не в силах уже встать на ноги, принялся кулаками колотить по полу «Содома и Гоморры». Внезапно весь мир, смрад, дым и ужас стали проваливаться и лететь вместе с Волком куда-то глубоко-глубоко вниз, в бездонную лаодикию-аркадию...
Глава восьмая
БЕСЕДА ФРЯЖСКИХ МУРОЛЕЙ
ОБ ОСОБЕННОСТЯХ ЖИДОВСКОЙ ЕРЕСИ
Огонь, охвативший полностью всю избушку, вдруг рванулся в сторону Кремля, будто стремясь цапнуть близстоящую башню, на которой находились великий князь Василий и митрополит Симон с боярами и отцами Церкви.
— Мне померещилось, будто душа одного из сожигаемых еретиков вылетела оттуда и хотела обжечь государя Василия, — сказал по-итальянски муроль Цебоний, обращаясь к двум другим своим соотечественникам, вместе с ним взирающим на казнь с верха Никольской башни.
— Да, — оживлённо покивал головою Алоизио Каркано, — пламя было необычайное, я никогда не видел таких прыжков огня.
— Пламя будто пантера прыгнуло, — добавил другой Алоизио, коего москвичи звали Новым. — Должно быть, это от внезапного и очень сильного порыва ветра.
— А мне кажется всё же, то была душа грешника, покидающая мир сей и цепляющаяся за всё подряд, — покачал головой Цебоний.
— Вы чрезмерно увлекаетесь мистикой, дорогой Бон, — положил ему руку на плечо Алоизио Каркано, называя уменьшительным именем, которое и у москвичей было более употребимым по отношению к новому муролю, нежели напыщенное Цебоний.
— Нет, не чрезмерно, — возразил Бон. — Как раз в меру. Но согласитесь, что природа огня непостижима, и если она сродни природе души человеческой, то... Не случайно ведь и сжигают еретиков. В этом тоже есть мистический смысл.
— А что вы думаете про аббата Джузеппе? — спросил Алоизио Новый, сим именем называя игумена Иосифа Волоцкого. — Полагаете, он искренне намеревался сгореть вместе с еретиками?
— Именно что не сгореть, — сказал Каркано. — Он намеревался войти в огонь вместе с ними и верил, что Господь, испепелив их, его оставит невредимым. Тем самым было бы окончательно доказано, что они еретики и должны были получить своё страшное наказание.
— Разве мало было доказательств? — спросил Бон.
— Не мало, но московиты падки до всяких чудес не меньше, чем вы, дорогой Бон, — сказал Каркано. — Чудо полностью успокоило бы их совесть.
— А если бы аббат Джузеппе сгорел? — спросил Алоизио Новый.
— А вы полагаете, он мог и не сгореть?
— Нет... Я имею в виду, что бы сказали московиты, если бы он исполнил свои намерения и подвергся сожжению?
— Они бы сказали, что он не был достаточно праведен для такого великого подвига.
— А еретики?
— Что еретики?
— Считались бы оправданными?
— Вовсе нет. Просто московиты посудачили бы о том, что их следовало ещё подержать в темнице и дождаться раскаяния, вот и всё.
— А как вы полагаете, что более всего ненавистно было для московитов в ереси этих несчастных? — спросил Алоизио Новый.