— Постойте-постойте... — пощёлкал пальцами Бон. — А ведь где-то у Вергилия сказано, что в Аркадии находится спуск в царство мёртвых.
— Не упомню такого, — пожал плечами Алоизио Каркано. — Если мне не изменяет память, в «Энеиде» Эней спускается в ад через Кумы, а Кумы находятся у нас, на севере Италии.
— Родина латинского алфавита, — добавил Бон.
— Предполагаемая, — поправил его Алоизио Новый.
Тут все некоторое время помолчали, глядя на то, как на месте гибели еретиков москвичи теперь сжигают всякий ненужный хлам. Ветер затих, стало хорошо, и если поначалу хотелось поскорей увидеть казнь, да и спуститься с башни, то теперь можно было и поболтать ещё немного; к тому же фрягам подали по стакану крепкого вина, пирожки — отменно!
— Государь Василий Иванович просил всех выпить и закусить за упокой душ казнённых еретиков, — сказал боярин Челяднин, также наблюдавший за сожжением с высоты Никольской башни. Сам он перекрестился, выпил и закусил. Трое фряжских муролей последовали его примеру. Помолчали ещё немного. Наконец Алоизио Каркано заговорил:
— Недавно был у меня разговор с Василием Ивановичем. Он, по примеру отца своего, собирается пуще прежнего украшать столицу.
— Снаружи или под землёй? — пошутил, развеселясь от вина, Бон.
— Снаружи, снаружи, — улыбнулся Каркано. — Так вот. Он мечтает окружить Кремль ещё одним кольцом стен. И это должно быть и впрямь очень красиво. Представьте себе: ров, над которым мы теперь стоим, углубляется и расширяется вдвое, и на другой его стороне возводится стена, такая же в точности, как все нынешние стены Кремля, только ниже ростом.
— С зубцами?
— С зубцами, с воротами, а над воротами — башенки. Потом — вдоль реки Москвы и реки Неглинной. Точно повторяя каждую башню и каждую стену теперешнего Кремля, только всё в уменьшенном виде.
— Прекрасный замысел, — восхитился Алоизио Новый.
— Со всех сторон два ряда стен, — промолвил Бон, воображая, как это будет выглядеть. — И оба ряда зубастые, как десны во рту.
— А хватит ли денег? — усомнился Алоизио Новый.
— Хватит, — сказал его старший тёзка. — Князь Василий утверждает, что Москва сейчас богата как никогда. Может быть, даже богаче, чем наш с вами Милан.
Глава девятая
ЗИМА
В тот самый час, когда на Москве жгли еретиков, далеко на севере семидесятилетний старец Нил, простясь со своею братнею, садился в сани, застланные соломой и несколькими рогожами. Внешне он был сердит и суров, всем своим видом показывая, как не хочется ему покидать милый скит, но глубоко в душе всё же теплилась радость оттого, что впереди — долгое путешествие аж до самой Москвы.
Братия, состоящая из дюжины старцев, одного иеромонаха и одного диакона, радости не скрывала. Но веселились они, разумеется, не потому, что расставались со своим аввою, а по иной причине — уезжая, старец Нил милостиво разрешил им до самого праздника Крещенья собираться в скитском храме Покрова Богородицы и благословил совершать там ежедневные службы. Обычно же, по строгому уставу Нила Сорского, богослужения совершались только по субботам, воскресеньям и праздникам.
— Про завтрашнюю панихиду не забудьте, — сказал Нил другому старцу, Нилу Полеву, происходившему из рода князей Смоленских и перебравшемуся в Сорский скит из обители Иосифа Волоцкого. Теперь его он оставлял вместо себя старшим.
— Как можно, отче! — слегка приобиделся тот. — Ни о чём не беспокойся, езжай себе с Богом, ангел-хранитель с тобою!
Кроме ангела-хранителя со старцем отправлялся в дорогу ещё один бывший монах Иосифова Волоцкого монастыря, а ныне сорский отшельник Дионисий. Как и Полев, он происходил из знатного рода — из князей Звенигородских. Славился необычайной памятью и неутомимым трудолюбием. Знал наизусть всё Пятикнижие, Псалтирь и Новый Завет, не говоря уже обо всех службах и требах.
Усевшись в сани, старец Нил в последний раз глянул на свой скит. На холме, насыпанном среди болотистой местности руками самих отшельников, стоял небольшой деревянный храм. Ниже него темнели крошечные кельи, расположенные друг от друга на расстоянии брошенного камня. Всё сие убогое великолепие утопало в снегу, обильно выпавшем в Рождественский Сочельник. Осенив братию и скит крестом, Нил приказал Дионисию трогать. Лошадка и возок, одолженные в Кирилловом монастыре, понесли прочь от места отшельничества.