Деревья, двинувшиеся и побежавшие справа и слева, едва заметно кивали своими огромными ветвями в тяжёлых рукавах снега, солнышко поблескивало сквозь небесную дымку, звенел лёгкий морозец, и в душе у старца детский голос пел херувимскую. Через час, проехав пятнадцать вёрст, добрались до Кирилловского монастыря, раскинувшегося на берегу Шексны. Старец Вассиан, насильно постриженный Иоанном пять лет назад за вольнодумство и в эти пять лет сделавшийся одним из лучших и любимейших учеников Нила Сорского, подготовил послание к великому князю и игумену Иосифу Волоцкому в ответ на Иосифово воззвание об осуждении еретиков. Вассиан был нездоров, лежал в своей келье. Нил исповедовал его и благословил одолеть хворь. Взяв пергамент, монах Дионисий зачитал вслух написанное Вассианом. В послании, сочинённом как бы от лица всех кирилловских старцев, продолжался спор с Иосифом о том, как бороться с врагами Христа, и доказывалось, что убить грешника рукой или молитвой — не одно и то же, как вещает Иосиф; что если не может Иосиф молитвой, подобно апостолу Павлу, испепелить еретика, то и не должен требовать насильственной смерти; что и Христос говорил о блуднице: «Кто сам без греха, пусть первый бросит в неё камень». Выслушав, Нил остался в душе недоволен посланием — всё это доселе уже звучало в прениях с Иосифом и Геннадием Новгородским, ныне опальным. Не хватало какого-то необычайно сильного довода против казней, какого именно — Нил и сам не знал, и потому он, скрепя сердце, похвалил Вассиана за хороший слог, взял послание и оставил келью больного монаха.
Братия Кирилло-Белозерской обители, куда более многочисленная, чем скитская, подошла под Нилово благословение, и, осенив всех крестом, старец, не мешкая более, отправился со своим спутником в дальнейший путь. От берегов Шексны Нил и Дионисий взяли направление на юго-восток, в сторону Вологды — раз уж покинули скит, нарушив устав, так нельзя было не посетить племянников государя Ивана, томящихся в темнице Спасо-Прилуцкого монастыря. К вечеру стало морозить, и Дионисий, одетый куда теплее, чем Нил, не преминул заметить, как это старец не мёрзнет.
— Поноси верижку столько, сколько я, не будешь изумляться, — ответил Нил с улыбкой. Одет он и впрямь был на удивление не по-зимнему, на голом теле — длинная верига, сплетённая из грубого конского волоса, поверх неё — ветхая серая риза из холстины, опоясанная пеньковой верёвкой, на голове — лёгкий куколь, отовсюду продуваемый. Но сколько бы ни крепчал мороз, он не страшен был Нилу, ибо старец давно уже научился усилием воли и молитвой распределять телесное тепло так, чтобы не мёрзнуть в холод и не страдать от жары. Конская власяница, которая в первые годы терзала его плоть, укрощая её и делая послушной, теперь казалась ему мягкой, и он уже подумывал о том, на что более язвящее заменить колючий конский волос.
— Коли мёрзнешь, читай псалмы Давидовы, — посоветовал старец своему спутнику.
Между первым и вторым изречением они успели проехать вёрст десять. Смеркалось, на небо уже выплыла луна. Когда в очередной раз въехали в лес, лошадь испуганно заржала, и Нил оповестил её:
— Господь с тобой, лошаночка.
Тотчас объяснилась и причина лошадиного беспокойства — на обочине лесной дороги стоял огромный чёрный медведь. Когда сани поравнялись с ним, он вскочил на задние лапы и замотал головой, будто кто-то хлестал его по щекам. С тем и расстались. Лошадка некоторое время с перепугу не могла замедлиться и бежала резвой наметью, Дионисий однажды не успел уклониться от ветки, и его сильно хлестнуло по лицу. Когда совсем стемнело, выехали из лесу к небольшому селению, где попросились на ночлег.
Поутру снова отправились в путь, так и не вняв мольбам хозяев дома, в котором ночевали, принять корзину с пирогами, варёными яйцами, печёным окороком и мочёными красноглазовскими яблочками. Те даже обиделись, но Нил не отступил от своего строгого правила принимать дары лишь в самых крайних случаях.
Ехали неторопливо весь день и лишь к вечеру добрались до Спасо-Прилуцкого монастыря, расположенного от Вологды в нескольких вёрстах. Только там в обществе старца Димитрия и игумена Мисаила повечеряли, после чего Нил попросил отвести его ночевать в темницу к детям Андрея Горяя.
Он очутился в довольно просторном полуподвале с махоньким оконцем под самым потолком. Горестные узники, сидящие на своих кроватях, попивая горячий взвар, от которого распространялся запах чернослива, встретили старца хмуро. Обоим было уже за тридцать, и почти половину жизни они провели в неволе, отчего выглядели старше своих лет. У Ивана Андреевича даже проблескивала в волосах и бороде седина, заметная и при тусклом свете огарка.