— Вот я тебя сейчас и исповедую, и причащу, собака! — злобно оскалившись и явно нарочно распаляя себя на злобу, рявкнул Иван, подскочил к Нилу и ударил старца обухом топора по лысой голове, с которой соскочил куколь. Падая, Нил успел почувствовать ладонями холод снега и больше уже ничего не видел и не чувствовал.
Очнувшись, он обнаружил себя сидящим на снегу. Дионисий придерживал его и всё ещё продолжал утирать снегом с лысины кровь, яркие ошмётки которой были расплёсканы повсюду.
— Отче! Учителю! Преподобный Ниле! — взывал к его сознанию верный ученик и спутник.
— Слышу, Денисушко, — вяло откликнулся старец.
— Как ты, отче? Оживёшь?
— Оживу, даст Бог. Не крепко он меня... Не намертво ударил.
— Ох, Царица Небесная! За что же напасть такая на нас?!
— За грешки мои, Денисе, за грешки...
— Да какие же грешки на вас, отче Ниле?
— Гордыня моя... гордынька проклятая...
В глазах Нила стало проясняться. Он всё ещё надеялся увидеть раскаивающихся разбойников, но не увидел. Ни лошади, ни саней, ни татей. Одна только мошна с куском хлеба да с посланием от кирилловских старцев, писанным Вассианом, бывшим князем Патрикеевым.
— Ох, — вздохнул Нил, стараясь пересилить страшную головную боль. Потрогал голову. Рана была небольшая, но кровоточивая, до сих пор сочилась алой ушицей. Нил улыбнулся:
— Всё-таки любит меня Господь! Навещает, учит. На-ко, мол, тебе, Ниле, угощенье за гордыню твою. Храни, Господи, обидчиков наших! Ножки им надобно целовать за учёбу.
Дионисий ничего не ответил, глубоко вздохнул.
— Ну что приуныл? — весело спросил его Нил Сорский.
— Как же мы теперь? Без саней, без лошади... — снова вздохнул верный спутник.
— Эка печаль! — бодро поднимаясь на ноги и превозмогая головную боль, воскликнул Нил. — Ты лучше Ивана с Митькой пожалей. Каково им теперь гадко будет с нашими санями и лошадкой! Вот кто несчастный. А не мы.
— Так-то оно так...
— А что не так? Что пешком теперь путь продолжим? Ещё лучше! Игумен Даниил до Иерусалима пешком ходил, и то ничего, а тоже в преклонных годах. Не тужи, Денисушко, нам отсюда до Касьяновой пустыни ходу вёрст эдак тридцать, никак не больше, а то и меньше. Мной тут всё хожено-перехожено, да и тобой также. Добредём до вечера!
— Я-то добреду, а вот ты, отче, с пробитою головою... — вытирая снегом с лица старца остатки крови, сказал Дионисий.
— Кранион мой, конечно, побаливает, — прикладывая к голове снег, отвечал Нил. — Но побреду с молитвою-го.
Прочитав несколько молитв, сорские отшельники двинулись дальше. Если бы не боль в черепе, то всё не так плохо.
— Всё-таки не зря он меня ударил, — сказал Нил. — Мог бы ведь и так всё забрать и умчаться. Нет, он шибанул. Это Господь направлял его десницу разбойничью своей благою десницей. Дабы наказать меня. И есть за что! После беседы с Андреевичами очень я горд был — это раз. В Ловецкой слободе стерляжьей ухой плотски непомерно услаждался — два. Мало? Да ещё похвастался, что мы сегодня к вечеру уже на Угличе будем — это три. Достаточно для казни.
— Ох-хо-хо! — только и вздохнул в ответ Дионисий.
— Ты только напрасно со мной страдаешь, да уж терпи, — засмеялся старец, стараясь выглядеть более бодрым, чем до нападения негодяев. — Терпишь?
— Терплю, отче.
— То-то же!
С версту, а то и с две шагали молча. Потом Нил, почувствовав, что боль в голове, кажется, попритихла, вновь заговорил:
— Ишь ты!
— Что, отче?
— Да вот думаю, какие совпадения кругом. В Вологду мы кого заезжали навестить? Ивана и Дмитрия. Так?
— Так.
— Из еретиков, которых мы идём спасать на Москву, двое тоже Иван и Дмитрий. Максимов и Коноплев. Так?
— Так.
— И разбойнички наши, глянь-ка! тоже Иван и Дмитрий. Каково?!
— Да-а-а... — не зная, что ответить, покачал головой Дионисий.
— Сии совпадения — указующие, — сказал Нил. — Думается мне, спасём мы еретиков жидовствующих, не допустим, чтобы жгли их по примеру шпанского короля. Это путь не наш. А если и надобно будет, то молитвою пожжём их. Так?
— Так, отче.
Они шли дальше, долго шли молча. Нил осёкся, поймав себя на том, что снова хвастается. Старался ничего больше не говорить. Да и голова снова разболелась. День стал медленно клониться к закату. Выйдя к небольшой речушке, покрытой льдом и засыпанной снегом, Нил узнал её, даже вспомнил название — Койка. Койкой местные жители называли кровать, постель. Теперь речка и впрямь напоминала уютное ложе, застланное пышными пуховыми перинами снега.