Соломония Юрьевна родилась и до семи лет росла в родовом селе Сабурове неподалёку от Коломны. Потом пришлось переехать в Переславль. Там она и расцвела в своей невиданной красе. Матушка всё вздыхала: «С такой красотой ненаглядной великой княгинею быть бы!» И стал тесноват Переславль для Солошки, грезилась Москва. И вот — чудо! Сбылись грёзы. Она на Москве, и она — невеста государственная! На ней серебряная коруна, осыпанная жемчугом, подаренная женихом; на ней златые серьги с яхонтами и лапами, подаренные будущим свёкром; на ней шубка соболья с меховым куколем, обшитая сизым бархатом и венедицкой камкою; на ней сапожки юфтевые лазоревые... И вся она — загляденье, и все вокруг только на неё и любуются. И всем она нравится, кроме великокняжеского казначея и прочих отцов, чьи дочери не одержали верх на смотринах.
А сейчас ещё и дополнительные смотрины будут, когда жёнам и девам придёт очередь в Ердани окунаться. Когда из проруби вылезем и всё тело сквозь намокшее нижнее платно просветится, тогда и посмотрим, какова казначеична Траханиотова, лучше ль Солохи.
Вчера, в крещенский Сочельник, хоть и запрещено гадать, а Соломония со своей подружкой Стефанидой всё же тайком погадала. И по всему получалось, что быть Солошке женою Василия. Не дай Бог, сам Василий узнает про гадание. Он нынче вельми строг, вместе с митрополитом и игуменом Иосифом Волоцким ересь на Руси выжигает. Если кого заподозрит в ворожбе, может и в жидовстве заподозрить. Можно, конечно, всё на Стешку свалить, но жаль её будет.
На Москве весело, но на Москве и страшно, опасно, боязно. Елена Волошанка тоже, поди, себя не помнила от радости, что за сына государя Московского замуж выходит, а чем всё кончилось? Муж в гробу, в соборе Архангельском, а она с сыном хоть и во дворце, да под приставным надзором, в неволе. Вася говорит, что её и вовсе надобно в железы заковать. И Дмитрия.
Василий очень строгий. Строже своего отца. Говорят, старый князь Иван сильно обеих своих жён любил, а когда умерла Софья Фоминична, его удар хватил, вот какая любовь. Хорошо бы и Василий такой же был в мужьях. Но говорят, что он совсем не такой. Жаль.
А вот и Вася! Уже одетый в кафтан, ферязь и охабень нараспашку, на голове лёгкая горностаевая шапочка, на ногах — красные сапоги. Весёлый. Все ему низко кланяются.
— С праздником, Солошенька! Здорова ли? В Ердань прыгнешь?
— Прыгну, — ответила Солоша.
— Прыгнет, прыгнет, — подтвердил батюшка Юрий Константинович. — И зачаткам, и разрешению, всему ерданское купание полезно.
— А вы-то всё? — обвёл великий князь взглядом всех Сабуровых мужеского пола.
— Идём, идём! — бодрясь, загоготал отец и первым направился к Ердани, остальные за ним. А брат Иван уже мокрый от Ердани возвращался, не утерпел, прежде отца искупался.
— С новокрещеньем, государь! — крикнул он Василию, подбегая к слугам, держащим наготове шерстяные ширинки.
— Нравится ли тебе Ердань наша, московская, Соломония Юрьевна? — спросил Василий.
— Зело хороша, Василий Иванович, — ответила Солоха. — Не можно налюбоваться.
— Это тобой не можно налюбоваться, — ласково сказал князь, беря Солошу за руку. — До чего же ты хороша, Соленька! Так бы и нырнуть в тебя! Вот о какой ердани мечта моя.
— Речи твои... смелые какие... — покраснела Соломония.
Ей и нравилось, и не нравилось то, что он говорил. Он вообще любит всякие такие намёки, от которых вся краской заливаешься.
— Разве нельзя тебя с ерданью сравнивать? — продолжал говорить Василий, прижимая к своей груди руку Солохи.
— Грех, — отвечала Солоха. — Ердань — святое, а я...
— А ты — будто ангел. Выходи за меня замуж.
— Да ведь я, чай, невеста уж твоя, — опешила девушка.
— Разве? А я и забыл! — И захохотал, озорник.
— Обидные эти речи...
— Да ведь шучу я, Солнышко! Любя. А ведь и впрямь буду тебя Солнышком называть. От Соломонии ласкательно лучше всего. А ты меня — Подсолнушком. Хорошо?
— Нехорошо. Вы для меня — Василий Иванович. Государь и господин мой. Мне ваше имя нельзя уменьшать.
— Страсть как хочу посмотреть твоё купание!
— Скоро хотение ваше исполнится.
— А что же ты меня на «вы» называть стала?
— Смущаюсь...
В такой болтовне они дождались, покуда все Сабуровы, искупавшись в Ердани, вернулись. Ещё через какое-то время объявили, что настала очередь девушек и жён.
Это был единственный день в году, когда девушка могла прилюдно раздеться до сорочицы и не подвергнуться за это жестокому осуждению. Соломония Юрьевна сама сняла с себя коруну и вручила её жениху, затем служанки помогли ей закончить разоблачение. И вот, в одной сорочке и переобувшись в лёгкие черевцы, первая красавица Руси двинулась по направлению к Ердани. Она шла, гордо и красиво запрокидывая голову, длинная русая коса стукалась о спину и поясницу, груди колыхались под сорочкой, и их затвердевшие ягоды щекотно тёрлись о платно. Ничуть не было холодно. Куда там! — горячо от множества взоров, направленных сейчас лишь на неё, красавицу Соломонию. Все эти люди московские, совокупно с Христом ныне в водах ерданских омывшиеся, теперь взирали на главную государственную невесту с жадным и горячим любопытством. Холодно? Мороз? Да она готова была вот-вот вспыхнуть, чувствуя на себе всемосковское восхищение!