И как подошла к Ердани, ни единого мгновенья не замешкалась — так и ступила легко в прорубь. Дыхание сразу перехватило.
— Ах! — тихонько воскликнула Соломония, погрузилась с головою, вынырнула, вся сжалась, чтобы не закричать. Затем, не дыша, развернулась, медленно подошла к кромке льда. Протянула руки, сама любуясь, какие они белые и красивые в серебре крещенской водицы. Её подхватили, вытащили. Восхищение зрителей настолько усилилось, что ледяная, ставшая прозрачной сорочица мигом нагрелась. Гордясь собою, что стойко сохраняет спокойствие в лице и движениях, Соломония не спеша направилась к своему жениху, который в восторге смотрел на неё, раскрыв рот. Когда она подошла, накинул на неё тёплый опашень и повёл к шатру, в котором она могла одеться.
Через некоторое время, уже полностью одетая, она вышла из шатра. Василий ждал её, взял за руку, повёл к отцу.
Государь Иван Васильевич твёрдо стоял на ногах неподалёку от Ердани, в которую продолжали прыгать девушки и жёны. Соломония краем глаза успела увидеть вылезающую из проруби гречанку, казначееву дочь. Та была чудо как хороша в просвечивающейся сорочке, но мало кто взирал на неё так, как на государеву невесту, да и она как-то скукожилась, дёргая челюстью, быстро побежала к шатру. Больше Соломония не задерживала на ней своего внимания и даже почти совсем забыла. Подойдя к Державному, она низко поклонилась ему и приложилась губами к руке. Справа от Ивана Васильевича стоял тощущий старец в грубых сапогах и страшной власянице. «Настоящий кощей!» — подумала о нём девушка. Слева стоял другой старец. Этого Соломония Юрьевна уже знала — тот самый Иосиф Волоцкий, который яростнее всех борется с ересью, и если бы не он, быть может, не стали бы еретиков жечь. За спиной у государя и старцев толпились самые знатные люди московские, братья и сёстры Василия, другая великокняжеская родня.
Глаза Державного горели пленительным восхищением, и Соломония невольно пожалела о том, что он так стар и немощен, что не за него ей суждено идти замуж, а за его сына.
— Хороша! — сказал Иван Васильевич. — Красивее я и не видывал. И какая смелая! Бултых — и глазом не моргнула. Не то что некоторые изнеженки. Славная жена у тебя будет, Василий. Завидую тебе. Жаль, что стар.
— Я сегодня придумал, как буду нарицать её, — сказал Василий. — Солнышком. То есть ласково от Соломонии.
— Ну, это ваши нежности, — поморщился Державный, но взгляд его продолжал так пленительно играть, что Соломонии сделалось совестно собственных своих мыслей.
— Как ваше здравие, государь? — спросила Соломония Юрьевна.
— Отменное! — отвечал Державный. — Ведь во Христа облекохся! Ниле, а Ниле! — повернулся он к «кощею», одетому во власяницу. — Как же мне уходить в скит? Не погуляв на свадьбе у сына?
— Всё в твоей воле, царь Иван, — молвил «кощей».
— На год задержусь, пожалуй, на Москве ещё поживу, — сказал Иван Васильевич. — Вот совет Осифа исполню, на царство венчаюсь и сына своего венчаю. Перед свадьбой его благословлю и на свадьбе повеселюсь. А тогда уже можно и в скит. Дашь мне один год отсрочки, Ниле?
— Не у меня, у Господа проси, — отвечал верижный старец.
— И у Него попрошу, и у тебя спрашиваю. Один только годик желаю на невестушку полюбоваться. С земным расстаться. Земное держит меня крепко, я ведь и не очень стар, вон сколько старее меня. Одно утешение, что отец мой ещё раньше помер. Но он сухоточный был, а во мне в последнее время перед болезнью наоборот — полнота появляться стала, даже на брюхе кое-какой тук завёлся. Сейчас вот только снова исхудал... Так что я держу государство моё, а государство меня держит.
— Ты за него хватаешься, — сказал «кощей», — да оно тебя уже не удерживает. Ладно, царь Иван, как знаешь. Я сегодня же потеку назад в свой скит. Соскучился.