— Не чинят это, — отвечал дьяк. — Великий князь желает храму большой купол дать.
— Вона! — усмехнулся Ощера. — Чтоб, значит, про Васильевы старания забыли, а помнили о Шемяке. Умно! «Великий князь»! Великий князь-то в Угличе, в плену. А Шемяка — какой вам великий?
— Об том спорить не будем, понятно? — огрызнулся Дубенский.
На Красной площади все спешились, которые были в повозках — те выбрались наружу, Сабуров повёл жданных гостей в белоснежное лоно Спасо-Преображенского храма. Ощера шёл за спинами Ионы и княжат, прислушивался к разговору.
— Эту храмину ещё Юрий Долгорукий заложил, — рассказывал Иона. — А достроил князь Андрей Боголюбский. И посему можно видети, как он и вправду Бога любил. Гляньте, красота какая! Благолепие! Мало где такие подобные есть. Во Владимире, в Новгороде, в Киеве. Жаль, мы, когда через Владимир ехали, нс сделали крюк и не посмотрели на Покровский храм, что над берегом Нерли возвышается. Дивное диво! Красивей этого. Но и этот смотрите, как лепен!
Ощера почувствовал в груди прилив счастливого тепла. Вот бы так до конца жизни быть при Ионе, слушать его милый, утешительный голос! Теперь Иван, казалось, знал, какие слова найти для повторного сильного раскаяния, и ему было хорошо.
В храме их встречал сам настоятель, отец Филипп. Иона благословил его и первым делом принялся восторгаться подвигом протопопа Никифора. Старый-престарый Филипп словно и не услышал этого рассказа, и когда Иона кончил, вымолвил ни с того ни с сего:
— С приездом!
— Спаси Христос, — отвечал Иона. — Стало быть, приехали мы. Ну, первый мой вопрос: тут ли Василий и Марья?
— Обо всём узнаете, — проговорил Филипп.
— Эт что же? Нету их, что ли? — встрял Ощера и сам испугался своего нахальства.
— Видать, нету, — сказал Иона. — Так?
— Пока нету, — пропищал Филипп таким голосом, будто вот-вот умрёт и уступит главный переславский храм Никифору.
— Почему? — уже грозно изрёк Иона.
— Послано за ними, — ответил вместо Филиппа дьяк Фёдор.
— Скоро прибудут, — добавил Сабуров, и стало ясно, что оба бессовестно врут.
— Ну ладно, подождём, — вздохнул Иона.
— А покуда — милости просим княжичей и епископа во дворец, там для них уготованы покои, — сказал Сабуров, указуя на деревянную лестницу, ведущую в хоры. Там находились двери в переход, непосредственно связывающий Спасо-Преображенскую церковь с княжеским дворцом.
— Одних их не пустим! — снова задерзил Ощера. Теперь уж он чувствовал, что имеет на то полное основание. — Вы потом их потравите, а нам отвечать пред Богом, что не уберегли. Всех, кто из Мурома в охране Васильевичей выехал, во дворце размещайте!
Сабуров хотел было что-то возразить, но разошедшийся Иван как рявкнет на него:
— И без разговоров!
— Правильно! — поддержал его верный друг Юшка.
— Ты-то, литвин, куда лезешь? — проворчал Сабуров.
— Я-то давно не литвин, а ты-то давно ль не татарин? — съязвил в ответ Юшка, хотя знал, что если он прямо по отцу литвин, то Сабуров лишь потомок мурзы Чета.
— Будьте здесь, я пойду всё улажу, — мрачно сказал Сабуров.
Покуда он ходил, Иона стал показывать княжичам главную храмовую икону Преображения Господня. Иван тоже приблизился к иконе.
— Греком Феофаном изографом писана, — пояснил епископ. — Видите, как зело дивно озарилась окрестность Фаворская от лика Христа преображённого! И так всё преобразится в день Страшного Суда. Неправедное злато обратится битыми черепками, смрадной золой, головешками, а святая бедность воссияет светлее чистого злата. Один накопит полные сундуки драгоценных каменьев, а глянет - в сундуках вместо адамантов сплошь таракане хрущатые. Другой же ничего не имел, опричь голых стен своего убогого жилища, но за праведную жизнь и неокупимые страдания превратит Господь и стены клети его в сверкающие смарагды. Всё, всё предстанет в мире в своём истинном свете, ничто не укроется под иной личиною! Христос в белоснежном облачении, как тут на иконе, явится, и чистота души каждого человека будет постигаться в сравнении с белизной одежд Спасителя нашего.
Слушая епископа Иону, боярин Иван Сорокоумов по прозвищу Ощера испытывал двоякое чувство. С одной стороны, размышляя над словами праведного старца, он с горестью думал, в каком же неприглядном, пакостном виде предстанет его, Ивана, душа перед Господом — закопчённая, скрюченная, залапанная, смрадная! И тоска угнетала его. Но с другой стороны, необыкновенное упоение было в самом слушании голоса епископа, и казалось — нет, как-нибудь всё исправится, очистится, терпелив Господь и многомилостив...