— Да, проклятая боль всё равно не даст мне уснуть, — согласился де Плантар.
Они выбрались наружу тем же путём, каким сегодня на закате вошли во дворец — минуя церковь. Бернар подивился сей премудрости, сказав, что нигде такого не видывал — храм является как бы преддверием дворца. Фома согласился, что в этом есть особое хитроумие. Действительно, желающим без приглашения ворваться во дворец поначалу придётся вломиться в храм Божий.
У дверей церкви их остановила стража.
— Куды это? — спросил один из нескольких бдящих тут часовых.
— Хотим поглядеть, всё ли спокойно в ночном Переславле, — ответил Фома.
— Нельзя! — строго рыкнул воин.
— Мы, однако, не узники тут! — возмутился монах.
— Да ладно тебе, Митяй, — прогудел другой страж. — Какое нам дело?
— Такое, что они не наши, — заспорил упрямец.
— Надысь были не наши, а завтра вернётся на престол Василий, опять станут наши. Чего раздор-то сеять! — возразил другой. — Ступайте с Богом, гуляйте.
Тот промолчал. Фома и Бернар, обряженный в русское кафтанье и ничем не обнаруживший своего иноземства, отправились бродить по ночному Переславлю. Фома долго пояснял иностранцу значение всех прочитанных им молитв, потом Бернар, расчувствовавшись, что о нём Фома молился особо, стал рассказывать о своём путешествии ко Гробу Господню. Выяснилось, что, ударившись головой об угол столешницы и потеряв сознание, Бернар де Плантар полностью оказался во власти дивной грёзы. Он увидел себя верхом на чёрте взлетающим высоко в небо, ближе к звёздам. Внизу под ним распахнулось необъятное пространство, покрытое белым снегом, испещрённое уже проснувшимися после зимы реками. Было холодно, но постепенно становилось теплее, вскоре внизу исчезла снежная белизна, тёмная степь жила иной, уже весенней жизнью. Какие-то тени то и дело проносились мимо — то Светлые, то мрачные, одни звали, другие, кажется, посылали вслед проклятия. «Кавказ!» — крикнул чёрт, и внизу впрямь встали огромные горы с заснеженными вершинами. Потом летели над морем и вновь над горами и в конце концов действительно прилетели в Иерусалим.
— Мы приземлились прямо у Гроба Господня, — рассказывал Бернар. — Там шла какая-то ночная служба, почему-то присутствовал король Бодуэн, преемник славного Годфруа. Вы не поверите мне, друг мой, я видел короля Бодуэна! Он был высок и бледен. Вместе с ним я припадал к плите, на которой лежало тело Господа, а над моей головой ярко горели огромные лампады. И ещё там был какой-то русский монах, даже аббат!.. Я не упомнил его имени. Можете ли вы себе такое представить? Я побывал в глубоком прошлом, отдалённом от нас тремя столетиями, даже больше! Я видел суровые лица рыцарей-тамплиеров, я разговаривал с ними на равных. Мне показывали сокровища, найденные в поприще Соломонова храма, свитки древних рукописей, евангелия, написанные другими апостолами, неведомыми нам. Мне показывали бескрайнее подземелье, расположенное под самим поприщем и ведущее, кажется, под гору Сион... Вот вы только представьте себе!
— Ну, видите, — рассмеялся монах Фома, — а вы ещё сетуете на то, что много потратили на тот вечер. Да за одно это путешествие не жаль было бы и двух упеляндов.
— Вы смеётесь надо мной?
— Ничуть! Да что вы! Правда не смеюсь! Продолжайте, прошу вас.
И Бернар продолжал рассказывать, довольно сбивчиво, но трудно было сомневаться в его правдивости. Такое нельзя выдумать.
— Одного только не помню, — завершил свой рассказ потомок Меровингов, — как я вернулся назад, в Муром, и куда запропастился проклятый чёрт.
Выслушав собеседника, Фома подумал о том, что не случайно Иона отказывался бить Бернара по голове, дабы тем самым исцелить, неспроста праведник почувствовал присутствие нечистой силы, дьявольского наваждения, ибо чем являлось всё описанное Бернаром путешествие, как не наваждением? Но как объяснить это невежественному и маловерному французу?