— Я, батюшка.
— Да я ж чую, что ты, чую, что ты! Головенушка ты моя!
— Тятюшка, что же ты плачешь? Тебе больно без глазок?
— Не больно, орленыш мой, не больно... А плачу — от радости, от радости... Вон матушка тоже ведь плачет.
— А о ту пору больно было?
— О ту пору-то?.. Больно, Иванушка. Как же не больно-то? Очи ведь как-никак!.. Больно... Да уж всё прошло, поросло... Одне слёзы остались.
Глава семнадцатая
ЗЛАТОЙ ОРЁЛ ДВУГЛАВЫЙ
Русалка первым ловко пробежал по сходне и очутился на угличской пристани, а уж за ним все остальные посыпались. Трифон на руках снёс Юру, а Иванушка самостоятельно миновал сходню, и лишь в конце её Иван Ощера подхватил княжича и поставил на дощатую пристань.
— Они, чай, и не ведают, сидят себе в кремлёчке, — сказал Ощера, имея в виду великого князя с княгинею.
— Знамо дело, — усмехнулся Русалка, — а вона — не они ли движутся?
— Где?! — воскликнул Иванушка.
— Да вон же, поспешают, — указывал Русалка, смеясь.
— Точно, они, — гоготнул Трифон.
— Матушка, — пробормотал Юра.
— Так и батюшка же при ней! — сказал Трифон.
— А на лице?.. — глядя во все глаза на приближающихся родителей, спросил Иванушка.
— Чёрное-то? Так это же темна — повязка, значит, которая выколотые очи скрывает, — пояснил Русалка.
— Ну что стали-то? — подтолкнул детей Ощера. — Бегите! И они — Юра первый, Иванушка за ним — побежали.
Надо было бы обогнать младшего брата, да почему-то ноги сами собой замедлили бег шагах в десяти от родителей. Юра, не обращая никакого внимания на отца, как видно, так и не осознав, что это отец, кинулся сразу в объятия матери. Иванушка медленно приближался к отцу, вид которого до глубины сердца потрясал его. Разумеется, из-за бархатной темны чёрного цвета с золотым двуглавым орлом над самой переносицей и маленькими, тоже златыми, совами на месте глаз. И сей облик отца был... нет, не страшен, но как-то потусторонне торжествен, даже величествен. Таким величественным Иванушка ещё никогда своего отца не видывал.
И когда, зажмурясь, Иванушка подошёл и сунул голову свою под выставленную вперёд десницу отца, в закрытых глазах мальчика первым делом вспыхнул двуглавый орёл — солнечно-златой на глубинно-чёрном небе. Снова открыв глаза, Иванушка с удивлением увидел слёзы, струящиеся из-под чёрного аксамита, на котором по-прежнему сияли орёл и совы. Тогда Иванушка задал свой главный и наипервейший вопрос, который мучил его во все дни с тех пор, как он прознал про случившееся с отцом несчастье. И отец утешил его тем, что теперь ему уже не больно, хотя раньше было очень больно. Теперь не больно — и это главное!
— А мы плыли на колаблике, — сказал Юра. — И вчела плыли, и сегодня плыли, и ночью плыли.
— Не на кораблике, а на струге, — сердито поправил его Иванушка.
— Так струг же и есть кораблик, — засмеялась матушка. — Только большой. А маленький кораблик — ладья.
Тут Иванушка вспомнил, как сильно соскучился и по матушке, и кинулся в её объятья. А Юру подставили под объятья отца.
— Иванушка, ты подрос, — сказала великая княгиня, целуя старшего сына. — Говорят, ты храбрец, не убоялся Шемяку?
— Я его чуть не убил, да мне Юрка помешал, — ответил Иванушка.
— Сам ты помешал! — обиженно воскликнул братец.
— Как стукну сейчас! — пригрозил Иванушка.
— Я те стукну, — строго проговорил отец, — и не гляди, что я незрячий.
Тут подвели епископа Иону, и внимание родителей перекинулось на него.
— Великий государь, — обратился Иона к Василию, невзирая на то, что вокруг присутствовали приспешники Шемяки, — обещано мне было Дмитрием Юрьевичем, что в Переславле вы с детьми сойдётесь и в Переславле же мир заключён будет. Но в который раз обманул нас всех Шемяка, не дал мира, не дал покоя Руси. Но и то хорошо, что семья воссоединилась и орлята при орле с орлицею вновь вместе. Я же под своей епитрахилью вёз птенцов, хочешь суди меня, хочешь нет.
— За что же судить мне тебя, преосвященнейший! — воскликнул батюшка. — Мне благословения у тебя искать токмо да придумывать, чем благодарить тебя.