— Ишь ты, как тебя царапнуло, Михаил Яковлевич, — сказал Холмский. — До сих пор кровь хлещет.
— Востро заточен был пернач у Борецкого, — отозвался Русалка. — Мне-то ещё повезло, а вот Роману Гривне этими перьями он, вовкулака, боевую жилу на шее перебил. Истёк кровью мой Роман Романович, скончался. И Ощерина сына не уберёг я.
— Костю? — воскликнул Холмский. — Убили?
— Нет его, — кивнул горестно Михаил Яковлевич. — Как мне теперь в глаза посмотреть другу моему, боярину Ивану Василичу!
— Не падай духом, славный боярин! — хлопнул его по плечу Холмский. — Зато каких пленников ты нам своим крючком добыл! Покажи крючок-то.
— Обронил его, — сказал Русалка. — Не утешают меня пленники. Даже если головы с них долой.
— Полагаю, таков и будет суд государев над изменниками, — сказал Акинфов. Русалка, словно не слыша его, ничего не сказал более и поехал прочь с пригорка, туда, где дожидались его сыновья и ближайшие соратники.
Князь Данила, стараясь не думать о горе Русалки, бодро поглядел на воевод своих и воскликнул:
— Исполать вам, братья! Победили мы щокалок и на сей раз! А ведь боязно было против такого ополчения столь малой ратью, как у нас, идти! И всё же одолели мы! Значит, с нами была Троеручица, о которой протопоп Предтеченский нам поутру молвил!
— Если б не она, заступница... — отвечал Акинфов.
— Да не протопоп! — добавил Хрипун-Ряполовский и почему-то громко расхохотался.
— Ишь ты, — усмехнулся Руно, — не верит, что нам протопопово слово незримо помогало!
— Пускай не верит, — махнул рукой Данила Дмитриевич. — Главное, что он дрался хорошо. Спасибо тебе, Фёдор Семёнович, большую ты пользу сегодня принёс своим мужеством.
— Что ж мы, Ряполовские, посрамимся, что ли! — подбоченился витязь.
— И тебе, Фёдор Давыдович, спасибо, — повернулся Холмский к Хромому-Акинфову. — Вовремя твои хвосты Казимирову нерусь дожали. Не удалось ли самого Казимира схватить?
— А ты сам как думаешь? — сказал Акинфов с таким хитрым видом, что никаких сомнений не оставалось — схватили.
— Славно! — подмигнул ему Холмский. — Зело потешался я, как они, псы, в село спрятались и от них дым да копоть пошли.
Все дружно посмеялись.
— И тебе, Каракуча Ахметович, тоже многая лета, — сказал Данила Дмитриевич предводителю касимовцев. — Стрелки у твоих батыров по-прежнему меткие, а сабельки вострые.
Так, поблагодарив каждого, найдя для всех тёплое слово, Холмский затем вдруг рассмеялся задорно и открыл сердце:
— А ведь не думал я, что одолеем супостата сегодня! Чистосердечно признаюсь вам — уверен был, все мы поляжем здесь, уж больно неравны были силы. Ан нет, гляньте-ка, все целы, и войско наше не сильно побито... Неужто и впрямь вела нас Богородица Троеручица? А где там наш протопоп-батюшка? Желаю обнять его.
— Известно где, — отвечал Кошкин, — умирающих исповедует.
Найдя желаемого протопопа среди мёртвых тел около покидающего сей мир воина, Холмский сошёл с коня, дождался, покуда батюшка отпустит умирающему грехи, затем приложился губами к руке священника:
— Отче Сергию, ты для нас в сей день был аки святитель Радонежский для рати Дмитрия Донского! Слово твоё о Троеручице вело нас в бой, каждый нёс его в сердце своём.
Вдруг на старом лице протоиерея изобразилось волнение, почти граничащее с отчаянием.
— Грешник я, княже, — сказал он. — Вот других исповедую, а сам-то ведь нагрешил сегодня.
— Сегодня? Нагрешил? Не может быть! Как?! — неописуемо удивился Холмский.
— Тебе одному признаюсь, — зашептал протопоп. — Хотя всё равно рано или поздно всплывёт вольность моя.
— Да какая вольность-то?!
— Перепутал я. Празднование Троеручицы позавчера было. А сегодня-то — память святых отцев шести Вселенских соборов. Им надо было молебен возносить, а я — Троеручице! И как я мог перепутать, сам не понимаю!
— Вот оно что!.. — озадачился Холмский. — Так может, не ты перепутал, батюшко, а сама Царица Небесная тебе мысли перепутала? Уж больно сильна была твоя проповедь о Дамаскине и руке отсечённой, которую ты уподобил Новгороду. А вот как бы ты проповедовал об отцах шести соборов, и повела бы твоя проповедь нас к победе?..