— Не шлёт, — плеснув руками, вздохнул гонец. — Беленятся бунтовщики новгородские. Бабы ихние, которые там всем заправляют, Марфа Борецкая, Ефимия Горшкова да Настасья Григорьева, никак не хотят смиряться, внушают свою крамолу господе и вечу. Уж и литовцы-то не спешат с новой подмогой, и оба ордена отказались воевать на их стороне, а ливонский магистр и вовсе запретил пропускать через свои земли связников между Казимиром и Новгородом, но всё равно — алкают, подлые, новых битв с нами! Пред самым моим отъездом оттуда там поднялся мятеж против бабьего самовластья, и те, кто за Москву, почти одолели, но всё же были сломлены, побиты, похватаны и казнены.
— Славно! — воскликнул, улыбаясь, Дмитрий Исакович. — Сильна новгородская вольность! Ещё навоюетесь с нами, москали проклятые!
Тут он явно перегнул палку! Иван Васильевич с ненавистью взглянул на него, и на сей раз Борецкому пришлось отводить глаза. Он, видно, и сам понял, что перегнул.
— Славно, говоришь? — зловеще промолвил государь, продолжая жечь Борецкого своим гневным взором. — Радуешься, что матерь твоя с такими же дурами, как она сама, продолжает махать ручищами? А вот я ей ручищи-то поукорочу! И ей, и сварливым подругам её. Этот, что рядом с тобой, — Кузька Григорьев? Жаль, что горшковского змеёныша не удалось поймать! Ну ничего, и этих будет достаточно. Так вот, вольные птички новгородские, каково будет моё суждение. Дмитрия Борецкого, Ваську Селезнёва, Сухощёка да Куприяна Арбузова, чьи подписи стоят под позорным докончанием с Литвою, приказываю повесить.
Видно было, как побледнел Борецкий, как поник головой Селезнёв, доселе тоже взиравший на москалей гордым взором, как понурились двое других приговорённых. По келье прокатился одобрительный ропот.
— Но я милостив, — сказал тут Иван Васильевич. — Не предам изменников столь позорной смерти, аки воров, а переменю приговор свой. Приказываю их, како они есть бояре и знаменитые воины, не повесить, а лишить жизни усекновением головы. Надеюсь, все присутствующие согласятся с таким приговором.
Никто не возвысил свой голос против.
— Отче, — повернулся государь к своему духовнику, Андрониковскому игумену архимандриту Митрофану, — твоё последнее слово, яко ты еси пастырь мой. Прав ли я, рассудив так?
В келье воцарилось гробовое молчание. Борецкий, уже не скрывая своего отчаяния, которое так и светилось в его глазах, с надеждой взирал на иеромонаха. Так же смотрели, затаив дыхание, и остальные осуждённые. Долго молчал игумен Митрофан. Наконец заговорил:
— Суд Божий главнее твоего суда, Иоанне. В сём нет никакого сомнения. Как бы ты ни наказал изменников, а Господне наказание явится для них куда более страшным. Что совершили они? Продали душу свою, как ты обмолвился? Предались лукавому? Иные усомнятся в этом. А я скажу: да, продали душу, да, перешли в услужение к врагу рода человеческого. Я бы должен просить о помиловании им... Но я молитвенно обратился душой к Господу и услышал ответ Его: суд твой справедлив. И люди, тобой обречённые на казнь, никак не должны рассматриваться как почётные пленники, коих следует обменять или потребовать за них выкуп. Богатая Марфа любые пенязи заплатит... Нет, не почётные пленники пред нами, а государственные преступники. Бог с тобою, Иоанне, в сей миг реку так: твой суд — суд Божий.
— Спаси Христе тебя, отче, — взволнованно произнёс государь, низко кланяясь своему исповеднику. — Стало быть, решение моё твёрдо. Отвести их сей же час за стены монастыря и на берегу Полисти обезглавить. Ощера, поручаю тебе лично распоряжаться всей казнью. После того, как казнь совершится, приказываю мёртвых уже не считать изменниками, а воздать им всякие почести — уложить в красные гробы, предварительно обернув омытые тела в драгоценные аксамиты. Дать четыре повозки, лошадей, и пусть несколько человек из пленных новгородцев будут отпущены ради сопровождения обезглавленных тел в Новгород. Повторяю: никаких надругательств. И пусть сам митрополит и игумен Геннадий исповедуют их перед казнью. Прочих знатных пленников — Кузьку Григорьева, Ваську Казимира, Матвея Селезнёва, Грузова, Фёдорова да Федотку Базина — понеже их подписей под докончанием нету, отвезти в Коломну и заковать в железо. Суд наш окончен. Теперь же предадимся трапезе.
Когда осуждённых уводили, Иван заговорил с Холмским о псковичах, но краем глаза следил за Борецким. Надо отдать ему должное, Дмитрий Исакович вёл себя достойно — бледный, но не трепещущий, в отличие от остальных, он шёл прямо и сурово туда, куда его вели. У дверей оглянулся и громко произнёс: