- Да, было бы неплохо, - пробормотала Кристина и заставила свое тело подниматься по ступенькам. - Спасибо.
У лифта она бросила мельком взгляд на женщину, стоявшую рядом. Не помнит, кто это... На вскидку она бы дала ей не меньше шестидесяти, то есть она явно знала ее раньше, но все эти антидепрессанты, алкоголь и наркотики стерли ей память. Правда, не ту, которую она хотела стереть.
- Вам какой? - вежливо поинтересовалась девушка, хотя сама бы выпрыгнула хоть в открытый космос из этого лифта.
- Седьмой. А тебе?
- Мне - пятый.
Наверное, она слишком много злости вложила в это «пятый», раз женщина глянула на нее с опаской.
- К Наталье Никитичне, должно быть? Она у нас одна живет на этаже...
- Да, к ней. Извините. До свидания.
Кристина выскочила из лифта, как реактивный заряд. Как же ее бесят люди. А ведь эта тетка тоже ее не вспомнила. Неужели она настолько изменилась? А, что она... Ей было семнадцать, когда этот дом перестал быть ее жилищем. Она осмотрелась. А ведь ничего не изменилось: все та же лестничная клетка, четыре квартиры, и три из них постоянно пустуют, и только в восемнадцатой всегда живет жизнь. Мертвая жизнь.
Шаг - и она стоит лицом к лицу со своим якобы ушедшим прошлым, навязчивым настоящим и мучительно предопределенным будущим. Все сосредоточено здесь, в цифре пять, в номере восемнадцать...
- Да идите вы к черту, падлы, - прошипела Кристина, обращаясь к своим разбушевавшимся призракам, и толкнула дверь.
Это так смешно: смотреть глаза в глаза ушедшим дням, которые, как говорят слезливые поэты, нельзя вернуть, и понимать, что они всегда с тобой, в тебе... о тебе. Если в ее животе когда-то и жили мутировавшие бабочки, перепившие ее ядовитой крови, то теперь они подняли свои зажравшиеся морды и заскулили, царапая живот металлом. Такие вот бабочки копошатся в ее желудочно-кишечном тракте. Совсем не романтичные.
- Мам? - Кристина достала телефон. - Я пришла. Ну как куда... В квартиру. Нет, не домой, а в квартиру. Я не начинаю. Жду тебя. Поторопись, пожалуйста. Люблю тебя.
Поторопись, пожалуйста... Ведь так хочется отдать тебе дань уважения в виде бестолкового разговора за чашкой чая с пирожным и унести отсюда свои переломанные заботливыми руками ноги. У заботливых рук были шершавые, мозолистые пальцы трудяги и сердце морального ублюдка. Все они были когда-то частицами единого, цельного, вечного, но потом их взрывной волной ненависти раскидало по разным полюсам предубеждений.
Она вновь чувствовала себя тем котенком или щенком, который ютится рядом с попрошайкой на улице. Котенок также глуп и неспособен даже кричать о своем бессилии, вот и лежит мертвой душой рядом с лгуном и живодером, просит милостыню на скорую смерть. Попрошайка ведь не пустит и рубля на его пропитание, соберет с миру по копейке на еду щенку, и прикончит его в ближайшем лесу. А проходящие мимо люди даже и не заподозрят неладное, ведь с виду все чинно и красиво. Красиво и чинно... Папа и дочка. Попрошайка и котенок.
- О господи... - выдохнула она, расталкивая дыханием рой жалящих ос в горле. - Сколько же всего тут происходило...
Кристина зашла в кладовку, которая служила ей комнатой. Переделанная кладовка. Ни окон, ни дверей, полметра свободного пространства, зато якобы своя комната. Нет, она не была в обиде на родителей за это. Они же дали ей жизнь. Деньги, воспитание, счастливое детство - это ерунда. Главное, что чей-то детородный орган вытолкнул ее на этот свет, и уже за это она должна быть благодарна до конца своих дней.
- А я не буду, черт бы вас всех побрал, - прошипела Кристина, проводя рукой по стене. - Я не буду...
На стенах давно ничего не было, ремонт сожрал все ее воспоминания, ее юношество, ее становление тем человеком, каким она стала. Но она все помнила. Ладонь зудела этими фантомами, этими бестелесными касаниями ее кумиров. Рок-музыка, тяжелые гитарные партии, перевес басов и барабанных ударов, татуированные тела и красивые парни в косухах и рваных черных джинсах. Кристина сжала губы, подавляя слезы. Они заклеили ее жизнь новыми дурацкими, безвкусными обоями. А смысл делать ремонт в разрушенном доме, где не было и нет тепла? И никогда уже не будет.
- Не может этого быть, - восхищенно воскликнула девушка, помня каждое слово, каждый плакат, каждую крупинку своего детства.
Она была особенной девочкой. Наверное, не такой, какой ее хотела бы видеть мамочка. Девочка с израненной душой, которая лохмотьями висела на стенах ее комнаты. Они никогда не догадывались, что заставило ее прийти к тяжелой музыке. Рок, он не для всех, он для отчаявшихся. Это братство, противостоящее загнивающей радости попсы. Рок застал ее врасплох на улице, во дворе на асфальте. После первой песни она уже была на этой игле навсегда. Мрак, за которым на самом деле скрывается свет; тяжесть, за чьей спиной парит невесомая легкость; боль, дарующая облегчение.