Холод на улице усилился, а внутри всё та же мешанина чувств. Я думала, станет лучше, но не тут-то было! Иду с Лерой и Наташкой в столовую. Другие девчонки заняты своими делами, так что мы идём втроём. Они вовсю обсуждают вчерашнюю тренировку баскетбольной сборной, где Наташка чуть не снесла щит.
— …а он такой: «Наташ, ты ж не медведь, аккуратнее!» А я ему: «Да я только разгоняюсь!» — грохочет Наташка, размахивая руками так, что окружающим приходится идти рядом с ней лишь на почтительной дистанции.
— Представляю! — смеётся Лера. — Кать, ты вчера на рисовании что рисовала? Я сзади видела, ты что-то яростно стирала. Я хотела спросить у Соньки, может, тебе помощь нужна, но она лишь загадочно улыбалась. У тебя там всё нормально?
Мы садимся за стол, и я чувствую, как кровь приливает к щекам. Сонька меня не сдала, но одного её хитрого взгляда достаточно, чтобы разбудить в девчонках любопытство!
— Да, — быстро киваю, ковыряя ложкой в супе. — То есть, небольшие сложности, ничего серьёзного. Эскиз не шёл. Голова кругом — всё перекашивало. Я не выспалась просто — вчера всю ночь собаки под окнами лаяли. Сегодня уже нормально.
— Бедненькая! Но знаешь, ты права — у нас классы — не самая удачная и красивая вещь для зарисовки — соглашается Лера. — Особенно, когда учитель наш начинает ходить туда-сюда. Ты рисуешь его тут, а он уже вон там! Я вчера тоже знатно намучилась! Лучше уж фрукты рисовать!
Мы смеёмся, перекидываясь шуточками. И я очень рада, что тема сменилась. Но чуть позже, когда Лера что-то эмоционально рассказывает про нового тренера на её занятиях по гимнастике, а Наташка пытается одновременно есть и жестикулировать, мой блокнот для набросков, который всегда со мной, даже в столовой, оказывается открытым. Не знаю как — магия, наверное… А потом ещё и рука-предательница сама тянется за карандашом… Один легкий штрих — контур челюсти. Другой — изгиб носа. Потом — большие глаза. И снова, снова эта черточка над бровью. Добрые глаза. Смущённые. Как тогда, когда он протягивал мне планшет… «Держись крепче». Блин! Я с треском захлопываю блокнот. Звук выходит такой громкий, что Лера и Наташка обрывают разговор, смотря на меня, как на ненормальную.
— Что? — спрашивает Лера.
— Муха! — выпаливаю первое, что приходит в голову. — Большая, противная! Почти в суп залезла. Я испугалась.
Наташка фыркает.
— Ты мух боишься? Серьёзно? Я думала, ты только мальчишек боишься.
— И мух тоже! — парирую, суя блокнот глубоко в рюкзак. — Особенно осенних, злых. Они же знают, что скоро им придёт конец.
Девчонки смеются, и разговор, к моему счастью, снова уходит в сторону. А у меня в рюкзаке, под учебниками, лежит блокнот с его лицом. И на душе — смесь стыда и какой-то глупой радости. Чушь. Сплошная чушь!
Третий день. Пик моей художественной «одержимости».
На уроке геометрии наша классная вещает о теоремах, показывает примеры на доске. Я стараюсь слушать. Очень стараюсь. Конспектирую. А задумавшись, рисую на полях геометрические фигуры. Треугольник с идеальными углами. Квадрат. Окружность. Потом начинаю соединять точки. Буквы… «Д»… «Е»… «Н»… «И»… «С»… Д-Е-Н-И-С…
Ой!
Быстро зарисовываю получившееся имя узором из линий, превращаю в абстрактный завиток… Начинаю рисовать шайбу. Потом коньки. Потом — очертания арены. И опять… Лицо… Сначала лёгкий набросок, потом прорисовываются детали. Волосы, падающие на лоб. Глаза. Синие. Большие. Смотрящие прямо с листка в клеточку. Хорошие таки-и-ие… И шрам. Этот чертов шрам над бровью как опознавательный знак. Я рисую его снова и снова, будто моя рука ищет эту конкретную форму, этот изгиб.
Рядом шевелится Соня. Она уже решила все задачи и теперь тихо наблюдает. Правда, не за учительницей, а за мной и моим листочком… Я пытаюсь не смотреть в её сторону, яростно стирая ластиком только что нарисованный портрет.
Соня наклоняется чуть ближе, будто рассматривая что-то в учебнике. Её губы растягиваются в хитрую улыбку. Очень хитрую улыбочку настоящей лисицы!
Я краснею. Знаю, что краснею от ушей до самой шеи. Быстро-быстро переворачиваю листок, открываю чистую страницу — и делаю вид, что углублённо изучаю условие задачи.
— У каждого свои предпочтения, — тихо, почти шёпотом произносит она, не смотря на меня, её голос едва различим под бормотанием Марии Ивановны. — В искусстве… и в жизни. Что ж, Соколова, теперь мы знаем, кто смог пробраться в твоё сердечко.
— Да не… — бормочу я, утыкаясь в тетрадь. — Просто… рука чешется. Рисовать. А что рисовать — всё равно. Лица, буквы, узоры… Чушь собачья какая-то. Абстракция…
Соня тихонько хихикает и качает головой, явно не веря ни одному моему слово. Я бы и сама себе не поверила! Подруга возвращается к своему конспекту, делает ещё пару аккуратных пометок. Но я чувствую её довольство — она поймала новую сплетню. Свеженькую. Пикантную. И положила в свою копилку. Мышка-шпионка, чтоб её!