— …а сегодня мы так смешно упали вместе! Запутались в коньках! А потом… — я замолкаю на секунду, чувствуя, как жар покрывает щёки, и быстро переключаюсь, снимая свитер, — …а потом просто катались. Вдвоём. На огромном пустом катке. Это было… волшебно…
Я восторженно кручусь на месте и тут же ловлю своё отражение в зеркале над комодом. Растрёпанные тёмно-русые волосы после шапки, лицо раскрасневшееся от мороза и эмоций, а глаза сияют, как два прожектора.
— Боже, я выгляжу, как перепуганное пугало после урагана! — констатирую, пытаясь пальцами хоть как-то пригладить непослушные пряди.
— Пугало с очень счастливыми глазами, — замечает мама, всё ещё стоя в дверях и опираясь о косяк. Она наблюдает за моей возней перед зеркалом внимательным, оценивающим и немного отстранённым взглядом. Такой у неё бывает, когда она смотрит на картины в галерее. Словно пытается считать внутренние эмоции, чтобы потом попробовать дома повторить.
— Да? — я поворачиваюсь к ней, оставляя попытки укротить волосы. — Ну, счастливая — это точно! А ещё я ужасно голодная, кстати! У тебя есть что-нибудь вкусненькое? — я направляюсь на кухню, протискиваясь мимо родительницы в дверях.
А мама так не двигается с места. Её взгляд следует за мной, и в нём теперь читается не просто наблюдение, а… вопрос? Озабоченность? Что-то, что заставляет меня замедлить шаг уже на кухне.
— Мам? — поворачиваюсь к ней, впервые за время разговора переключив на неё внимание. — Всё в порядке? Ты такая… тихая. Не заболела?
Она вздыхает, отрываясь от косяка, и наконец входит на кухню, направляясь к чайнику.
— Да, конечно, Катюх, всё в порядке, — говорит она немного натянуто. — Просто устала немного. Садись, чай сейчас заварю.
Она достаёт заварку, но по дороге до чайника умудряется просыпать целую горсть. Я подрываюсь, но она останавливает меня движением руки, убирая всё сама. А я сажусь на стол, чувствуя внезапный холодок по коже. Чтобы мама была рассеянна? Немыслимо!
Почему она так волнуется? Почему так смотрит на меня? Обычно после моих эмоциональных выплесков она или смеётся, или подкалывает, или расспрашивает подробнее. А сегодня… она будто сама в себе…
— Мам… — начинаю осторожно, пока она заливает воду. — Ты точно в порядке? Может, работа? Или… — я запинаюсь, не решаясь произнести имя её кавалера, о котором мы как-то обоюдно не говорили. Целый месяц.
— Работа как работа, — пожимает она плечами, избегая моего взгляда. — Я работаю в тихой галерее, там всё, как обычно. Просто… я хотела с тобой поговорить. О кое-чём важном…
Мама нервно улыбается и на пару секунд скрывает свои чувства в недрах холодильника, откуда достаёт пачку дорогих эклеров. Перекладывает их на красивую тарелку, наливает чай. Я смотрю на её машинальные действия всё с больше и больше нарастающей тревогой.
Мне хочется возмутиться, потребовать всё рассказать, ведь мы всегда друг для друга были лучшими друзьями! И одновременно мне хочется, чтобы она так и не начала говорить, потому что я могу представить, о чём пойдёт разговор. И не хочу, чтобы он начинался…
— Катюш… — всё же говорит она негромко, откладывая ложку, так и не тронув десерт, — ты уже взрослая. И я хотела бы обсудить с тобой кое-что… серьёзное, — она делает паузу, смотрит не на меня, а на пар, поднимающийся из чашки. — Ты знаешь… после того, как твой отец ушёл, когда ты была совсем крохой… Мне было так больно и обидно. Я… я думала, что больше никогда не смогу доверять. Вообще никому. И я… — она вздыхает, наконец поднимая глаза, в которых читается вина и решимость одновременно, — …я частенько говорила тебе, что нам никто не нужен, что мы вдвоём — семья. И наверное создала у тебя впечатление, что… что я не способна влюбиться. Что моё сердце закрыто навсегда.
Я перестаю жевать. Дурацкий эклер застревает комом в горле. Молча отставляю недоеденную сладость, чувствуя, как растёт недовольство, помноженное на страх. Зачем об этом говорить? Зачем?!
— Но… всё меняется, Катя, — продолжает мама. — Оказалось, мои убеждения… не такие уж крепкие стены, когда к ним постоянно подходят и не пытаются ломать, а просто приглашают открыться…
— Мам, давай к делу, — не выдерживаю я излишнего пафоса и морщусь.
— Хорошо. Я рассказывала тебе о Сергее. Он… он мне действительно нравится. Очень. И я… — она сжимает чашку, — …я начинаю думать, что хочу попробовать снова. Влюбиться по-настоящему. Построить… настоящую семью. Ведь я же ещё… не старая, — она произносит это с лёгким вызовом, будто ожидая возражений.
Моя ложка со звоном падает на блюдце. Я хмурюсь, не в силах скрыть напряжение, сжимающее виски.
— Мам, тебе всего тридцать восемь, — говорю я, и голос звучит резче, чем хотелось. — Это же очевидно. Ты молодая, красивая…