Мама кивает понимающе.
— Конечно, иди.
Я киваю и бегу обратно, на ходу размазывая слёзы по лицу.
Глава 26 Уходи
Через три дня Денис приходит в себя. Я уже настолько привыкаю к больничным стенам, что бегу в палату, куда его перевели, в мягких домашних тапочках и даже не обращаю на это никакого внимания. Сердце колотится от радостного предвкушения! Он жив! Он очнулся!
Только вот вердикт врача, который приходится нам с Лидией Михайловной выслушать до того, как мы заходим в палату, выбивает почку из-под ног.
— Тяжёлая комбинированная травма: множественные переломы нижних конечностей, открытый перелом правой голени, перелом поясничных позвонков, травма и отёк спинного мозга… Многое из этого было прооперировано, когда он поступил, но последствия всё равно есть… На данный момент у Дениса полностью парализована вся нижняя часть тела. Как будет дальше — невозможно точно сказать, нервы могут восстановиться со временем, но… гарантий нет.
Я застываю на месте, не в силах вымолвить ни слова, смотря на доктора Фунтикова с нарастающим ужасом. Лидия Михайловна издаёт тихий, сдавленный стон и буквально сползает по стеночке вниз, где её подхватывает врач и усаживает в кресло.
— А…, а это лечится? — спрашиваю растерянно, пытаясь помутневшим сознанием уловить суть услышанного.
Мужчина вздыхает, снимая очки и устало потирая переносицу.
— Когда как. Но мы будем верить в лучшее. Впереди ещё две операции, долгий период лечения, лекарств, физиотерапии и электростимуляции. Будем делать всё, что в наших силах, чтобы пойти против природы. Но даже так… — он делает паузу, глядя на нас обеих серьёзным, сочувствующим взглядом, — …парню придётся быть сильным. Очень сильным. И ему понадобится ещё больше вашей силы и поддержки.
Мама Дениса начинает тихо плакать, уткнувшись лицом в ладони. Её плечи мелко подрагивают от всхлипов.
Я стою рядом и чувствую, как слёзы текут по лицу. Горькие, горячие слёзы… И у меня нет даже сил их остановить…
— Как… как ему сказать? — шепчет Лидия Михайловна сквозь слёзы, глядя на врача молящим взглядом.
— Правдиво, — отвечает Сергей Александрович, — но осторожно. Подчеркните, что это начало долгого пути, а не конец. Что шансы есть. Что вы рядом. Что он не один.
Наконец, врач уходит, оставив нас вдвоём в тихом коридоре перед дверью палаты Дениса. Лидия Михайловна сидит, снова закрыв лицо руками. Она не в состоянии даже подняться, не то что войти к сыну.
— Я… я не могу, Катенька, — всхлипывает она, не поднимая головы. — Не сейчас… Вид мой… Он поймёт сразу, что что-то не так… Я не смогу скрыть… Сходи ты. Просто… скажи, что мы тут. Что мы рядом. Что ждём его… Мой мальчик!
Она выглядит настолько разбитой, что спорить невозможно.
— Хорошо, — киваю я, пожимая её холодную руку. — Я схожу. Скажу, что вы тут. Подождите меня…
Она лишь кивает, не в силах вымолить ни слова. Я же встаю, ощущая, как ноги становятся ватными, и тихонько открываю дверь в палату.
Просторная палата залита утренним светом. Денис лежит посередине, на подушках, весь перемотанный бинтами, прикрытый лёгким одеялом до пояса. Он не шевелится, а взгляд устремлён в одну точку на потолке. Не реагирует даже на скрип двери и мои осторожные шаги. Воздух пахнет антисептиком и чем-то чуть сладковатым — лекарствами.
Начинаю подходить ближе и с каждым шагом понимаю — он знает. Он уже всё знает… От ужаса перехватывает дыхание, но я всё ещё пытаюсь храбриться…
— Денис? — зову его тихо, почти шёпотом. — Это я, Катя. Мы так рады, что ты пришёл в себя! Твоя мама тоже тут, в коридоре… Она… она очень ждала этого момента, просто сейчас немного… — ищу слова, не решаясь сказать «плачет», — …немного не в себе. Но она рядом. Мы обе рядом. Мы…
Он медленно поворачивает голову. Его глаза находят меня. Но взгляд… Он пустой. Безразличный. Невидящий. Как будто он смотрит сквозь меня, на что-то далекое и страшное. В горле пересыхает.
— Катя, — произносит он тихим, хрипловатым, но удивительно чётким голосом, — уходи.
Застываю на месте, удивлённо моргая. Кажется… Наверное, я ослышалась…
— Что? — переспрашиваю, не веря своим ушам.
Он не отводит взгляда, но в его глазах по-прежнему нет ни капли тепла, узнавания, ничего.
— Я не знаю, сказали ли тебе, — продолжает он тем же ровным, лишенным эмоций тоном, — но я уже не могу считаться нормальным человеком. Давай не будем пытаться играть до конца и закончим всё сейчас. Я больше не хочу этих отношений.
Я теряюсь и начинаю бормотать что-то несвязное, пытаясь достучаться: