— Я не держу её под стеклом, — пробурчал он.
— Ты держишь её так, что любой стекольщик мира бы позавидовал, — отметил Мануэль.
Потом он развернулся ко мне, и в его глазах мелькнуло что-то почти отцовское.
— Можешь звонить, Элла. Если хочешь — я могу поговорить с ними сам. Но решение за тобой.
Я кивнула, уже доставая телефон.
И пока Мануэль слегка отвлекал Леона беседой о чём-то бытовом, я услышала, как тот тихо — слишком тихо — пробормотал:
— Она упрямая…
— Зато живая, — ответил Мануэль. — А ты почему-то предпочитаешь забывать, как сильно это тебя радует.
Леон ничего не сказал.
И впервые за этот странный день я почувствовала, что, возможно, между нами тремя будет не война… а хрупкое, сумасшедшее, но всё же равновесие.
—23—
Я глубоко вдохнула и набрала номер ресторана.
Пальцы дрожали — и не от страха, а от раздражения. От того, что я, взрослая девушка, не могу выйти на работу и приходится звонить, чтоб отпроситься.
Не, ну хорошо,если бы это была болезнь, например: температура.Нет, это даже не простуда или грипп, а какая-то непонятная ситуация, с какими-то людьми, кто гонится за мной.
Смешно, да и только.
— Алло, ресторан “Asteria”, слушаю, — прозвучал знакомый, холодноватый голос руководителя— Синьори Луисии.
— Это Элла, — тихо сказала я. — Я… сегодня не вышла, потому что…
— Я знаю, что вы не вышли, — перебила она, и в трубке прозвучал тяжёлый выдох. — И вы не предупредили. Совсем.
— Простите, у меня… чрезвычайная ситуация, — проговорила я, пытаясь не звучать виновато. Хотя виноватой меня уже сделали.
— Элла, если вы хотите уволиться, так и скажите.
Тон стал раздражённо-деловым. — Но вам всё равно нужно приехать. Написать заявление. И, разумеется, отработать положенные две недели.
— Я не говорила, что хочу уволиться!
Я почти перешла на крик — но сдержалась. — Просто мне нужно чуть больше времени… сегодня опасно выходить…
— Опасно? — в голосе руководителя впервые мелькнуло удивление. — Что, простите, может быть опасного? У нас ресторан, а не шахта.
Я закрыла глаза. Если бы она знала…
— Я приду, как только смогу, — механически ответила я. — Просто… пожалуйста, дайте мне день.
Короткая пауза.
— Хорошо. Один день. Но если завтра вас не будет — считайте, что зарплаты вам не видать.
И она отключила связь.
Я медленно опустила телефон, чувствуя, как раздражение и бессилие поднимаются волной.
Но прежде чем я успела перевести дыхание, дверь приоткрылась, и София улыбнулась:
— Обед готов. Пойдём Элла.— с такой доброжелательной улыбкой, что я на мгновение почувствовала себя не дочерью.
Мама иногда так же звала меня на завтрак, так мягко, по материнский, готовила мне самые изумительные блюда, наслаждалась, когда видела с каким аппетитом я уплетала еду. Ее блестящие глаза наблюдали всегда за мной, как капли росы на листьях, такие глубокие и чувственные.
София напоминала мне ее, поэтому с первых же секунд,к ней у меня было особое отношение.
----
Обеденный зал был светлый, просторный — как будто дом специально был создан, чтобы в нём невозможно было скрывать тьму.
За большим столом уже сидели Леон и Мануэль.
Леон — сосредоточенный, сжатый, будто пружина.
Мануэль — спокойный, но внимательный, как всегда.
Я села напротив них, почувствовав, как оба мужчин будто включили внутреннее «наблюдение».
— Ну что? — спросил Мануэль мягко. — Как прошёл разговор?
—Руководитель сказала, что если я не приду завтра, меня уволят. Мне нужно хотя бы появиться и написать заявление… если вдруг… — я сделала паузу, — …я захочу уйти.
Леон поднял взгляд — острый, как нож.
— Ты никуда завтра не поедешь.
— Леон! — вспыхнула я. — Это моя работа!
— Она не важна настолько, насколько твоя жизнь., — спокойно сказал он. — Место, куда они придут в первую очередь, будет именно ресторан.
— Но я не могу просто исчезнуть!
— Можешь и исчезнешь. На время.
Я сжала руки в кулаки под столом.
— Ты мне не отец, чтобы решать!
— Я — тот, кто дважды спас тебя от людей, которые хотели тебя похитить,— отрезал Леон. — И этого достаточно.
Я уже собиралась вскочить на ноги и уйти, но Мануэль поднял ладонь, призывая к тишине.
— Леон, — произнёс он спокойно, — ты забываешь одну маленькую деталь.
— Какую? — раздражённо бросил тот.
— Элла — не вещь. И не ребёнок под опекой. Она человек со своей жизнью. И лишать её этой жизни — значит толкать её против себя же.
Леон замолчал, но взгляд его стал тёмным.
Мануэль повернулся ко мне: