Разбитые тарелки.
Рёв Леона.
Марк, зажатый в углу.
Удары.
Кровь.
Крики.
Я резко прикрыла глаза ладонью, будто это могло стереть воспоминания.
Нет… нет, я не хочу это вспоминать… пожалуйста…
Сердце тонко, больно кольнуло, как будто внутри кто-то рыдал.
Дверь тихо приоткрылась.
— Элла? — тихий, осторожный голос Софии.
Она вошла так, будто боялась меня спугнуть. — Ты очнулась… как ты?
Я не смогла ответить. Только моргнула.
София подошла ближе, присела на край кровати.
— Милая, не думай сейчас ни о чём… всё хорошо. Ты дома. В безопасности.
Она мягко коснулась моей руки. — Хочешь поужинать? Тебе нужно хоть немного поесть…
— Нет, — прошептала я и отвернулась к стене. — Не хочу.
— Элла…
В её голосе было столько заботы, что мне стало стыдно, но сил не было ни на что.
— Ладно. Я оставлю еду внизу. Если захочешь, покушаешь. И… если что — зови.
Я только кивнула.
София ушла, тихо закрыв дверь.
Пару минут я лежала в той же позе, глядя в одну точку на стене. В голове всё ещё не укладывалось то, что случилось. Неужели это было на самом деле? Неужели это я стояла и смотрела, как Леон… такой…
Дверь снова приоткрылась.
— Элла…
Мануэль.
Зашёл медленно, будто боялся, что я снова потеряю сознание.
— Я приехал… — он выдохнул. — Но опоздал. Прости.
Я отвернулась, но не из злости — просто сил смотреть не было.
— Леон… — он потер лоб ладонью. — Он был не в себе. Но… он не хотел напугать тебя. Он…
— Я знаю, — прошептала я.
Потому что действительно знала.
И от этого было ещё тяжелее.
Мануэль тихо подошёл ближе, поправил одеяло.
— Отдыхай. Завтра поговорим. Не мучай себя сейчас.
Когда он ушёл, наступила полная тишина.
И только спустя какое-то время я почувствовала мягкое, теплое тяжёлое давление на ногах.
Я опустила взгляд.
Мила.
Моя кошечка свернулась клубком у меня на ногах и тихо мурлыкала.
Я провела рукой по её пушистой спине, и грудь болезненно сжалась.
За окном была уже ночь. Глубокая. Тёмная.
Я спала долго.
Слишком долго.
Медленно поднявшись, села на кровати, обхватила себя руками.
Мысли одна за другой начали возвращаться, собираться в картину целого.
Да… Марк.
Он действительно был резким.
Он трогал меня так, что мне стало неприятно.
Он не слушал, когда я сказала «не надо».
Он схватил меня за локоть.
Я подтянула рукав.
На коже — следы пальцев.
Темно-синие, почти фиолетовые.
Я вздохнула. Отвела взгляд.
Леон не знал об этом.
Не видел.
Если он так разозлился просто из-за того, что Марк подошёл ко мне… что будет, если он увидит это?
Мне стало холодно.
Страшно.
Я натянула рукав обратно, будто пряча преступление.
Да.
Я спрячу это.
Не покажу.
Буду носить длинные рукава. Свитера. Что угодно.
Пока я сидела, обнимая себя, ко мне медленно приходило ещё одно понимание.
Леон разозлился… не просто так.
Он чувствовал угрозу.
Он защищал.
Он видел больше, чем я.
И я…
я не имела права осуждать его.
Но…
Я всё же боялась.
Не за себя.
За него.
За то, что он делает, когда теряет контроль… и что в нём живёт, если довести его до кипения.
Я прикрыла лицо ладонями и медленно выдохнула.
Как мне теперь смотреть ему в глаза?
—40—
Я даже не заметила, как задремала — просто лежала на спине, глядя в потолок, и мысли тянулись одна за другой, тяжёлые, вязкие. В какой-то момент веки сами сомкнулись… но сна не было. Было только странное, жгучее ощущение пустоты внутри.
Дверь тихо скрипнула.
Я вздрогнула, открыла глаза — и увидела его.
Леон стоял в проёме, опустив голову, плечи напряжены, словно он нес на себе весь вес чужих ошибок. Закрыл дверь так тихо, будто боялся снова меня напугать… и медленно подошёл к кровати.
Я даже не шевельнулась — просто смотрела.
Он остановился рядом, опустился на колени передо мной. В его взгляде не было злости. Только глубокая, тяжёлая вина.
И… страх.
Страх потерять меня.
Он протянул руку, осторожно коснулся моих пальцев — так нежно, словно дотрагивался до чего-то хрупкого, из стекла.
— Элла… — его голос был таким тихим, будто он боялся, что я исчезну. — Я… чертовски виноват.
Я не ответила. Просто позволила ему держать мою руку.
Он провёл подушечками пальцев по моей коже — медленно, будто хотел запомнить каждую линию.
— Я… не должен был так срываться, — выдохнул Леон, зажмурившись. — Не должен был пугать тебя. Это единственное о чём я сожалею. Единственное, слышишь?