Он вскинул голову:
— Это она тебе так сказала?
Встав напротив меня, он взглянул настороженно.
— Да. Она так и сказала. Что у неё есть привычка засыпать рядом с тобой.
Леон поднял глаза к потолку, развёл руками:
— Господи… спаси меня от этих женских истерик.
— То есть я, по-твоему, истерю?! — я шагнула вперёд.
— Элла… любимая моя, самая красивая, самая невероятная и дерзкая женщина на свете, — сказал он вдруг.
И шагнул ко мне.
Он взял моё лицо в ладони с такой нежностью, что я на секунду растерялась. Его взгляд стал мягким — почти трепетным:
— Ты не истеришь, милая. Я не это имел в виду.
Я пытаюсь объяснить: у меня с ней ничего нет. Ни привычек, ни намёков, ни… ничего. Мы никогда не спали вместе. У нас не было интимных отношений. Она просто друг моего детства.
— Ну вот, — тихо проворчала я. — Можешь ей это объяснить. Потому что она явно считает иначе.
Леон вздохнул, но в его глазах появилось что-то опасно-игривое.
— Ты сейчас настолько красиво ревнуешь, — прошептал он, — что я хочу сорвать с тебя всю одежду, кинуть на кровать… и любить тебя до тех пор, пока ты снова не начнёшь говорить глупости.
Я вспыхнула, закрыв лицо руками:
— Леон… ты… ты невыносимый.
Он мягко отнял мои руки от лица.
— Я знаю, — сказал он тихо. — И знаю, что люблю тебя до безумия.
Я готов весь мир бросить к твоим ногам.
И меня не интересует никто, кроме тебя.
Я не хочу целовать никого, кроме тебя.
Обнимать никого, кроме тебя.
Он подходил всё ближе.
И ближе.
Я пятилось назад, пока его слова обволакивали меня, как тепло.
Пока мои ноги не упёрлись в край кровати…
И я поняла, что упаду на неё, стоит ему сделать ещё один шаг.
— Своей ревностью ты только разжигаешь во мне что-то… — сказал он, и его голос был низким, почти рычащим. Он шагал ко мне, не останавливаясь ни за секунду.
Когда расстояние исчезло, он потянул меня за одежду, прижал к себе так крепко, что у меня перехватило дыхание. Его ладони обхватили моё лицо, и одна рука мягко, но уверенно поднял мой подбородок.
Посмотрев прямо в мои глаза.
Глубоко.
Так, будто искал там что-то важное.
— Я люблю тебя, — прошептал он в мои губы.
И поцелуй, который последовал, был таким резким и чувственным, что мыслей больше не осталось. Только он. Только его дыхание, его тепло, его жадность, в которой чувствовалась не просто страсть — признание, отчаяние, собственничество и нежность одновременно.
Мне казалось, что ноги подо мной больше не держат — и в следующую секунду земля действительно исчезла. Леон подхватил меня за бёдра легко, словно я ничего не весила. Я обвила его талию, чувствуя, как сильные руки держат меня уверенно, будто я была его опорой… или его слабостью.
Он усадил меня на край низкого комода, сам оставаясь между моих ног, не разрывая поцелуя ни на мгновение. Его губы переходили на шею — горячие, настойчивые, такие знакомые и такие опасные.
Я слышала собственное дыхание — сбивчивое, прерывистое.
Он шептал между поцелуями:
— Ты просто сводишь меня с ума. —произнёс он шею, —я не могу оторваться от тебя,— сказав это он просто раскрыл меня ещё шире и вошёл.
Я вскрикнула от неожиданности и ухватилась за его плечи. Ещё крепче.
При этом пытаясь сдержать эмоции.
Каждое его слово касалось не только кожи, но и сердца.
Я доверилась ему полностью, чувствуя, как мир сужается до одной единственной точки — его рук, которые держали меня, его дыхания, которое касалось моей шеи, и его голоса, в котором была такая уверенность и такая искренность, что мне хотелось верить каждому звуку.
Сжимая меня он вошёл ещё глубже, при этом медленно раскачиваясь и давая мне привыкнуть.
Наращивая темп он попутно целовал меня в шею, оставляя отметины, что были бы напоминанием в последующем —кому я принадлежу,
Слёзы выступили у меня на глазах — не от боли, не от страха, а от переполняющего чувства, что всё правильно. Что он говорит правду. Что он — здесь, со мной, по-настоящему.
Он заметил это, замедлился, провёл большим пальцем по моей щеке, тронув слезинку — и посмотрел так, будто видел мою душу насквозь.
— Элла… — сказал он тихо. — Ты моя.
И в этот момент я знала: да.
И я его.
—48—
От лица Эллы
Приведя себя в порядок — умывшись, переодевшись, пригладив волосы — я вышла из ванной в комнату. Леона уже не было.
Почему-то это наполнило меня умиротворением: будто его присутствие всё ещё оставалось здесь — мягким теплом на коже, эхом его голоса, воспоминанием о его руках. Он дарил мне эмоции, которых во мне никогда не было.