А мужчину, который потерял ту, что стала его слабостью… и его силой.
И который был готов сжечь целый мир, лишь бы вернуть её.
----------
От лица Эллы
Лампочка над моей головой дрожала, как будто боялась упасть. Она то вспыхивала, то гасла, и каждый её рывок бросал на стены рваные тени. Сырость проникала под кожу, в кости, холодила лёгкие так, что каждый вдох давался с хрипом. Воздух был тяжёлым, будто пропитан старостью и чем-то давно забытым, стёртым, неприятным. Пахло так, словно комната видела слишком много — и ничего хорошего.
Я дёрнула руками — верёвки врезались в запястья. Никак.
— Эй… — мой голос сорвался, едва слышный. — Есть тут кто?.. Помогите… пожалуйста…
С каждым словом казалось, что комната глотает звуки, не позволяя им уйти дальше этих стен. Паника забилась в груди, горячая, выкручивающая. Я собралась с силами и закричала громче:
— Помогите! Кто-нибудь! Пожалуйста! Я здесь! Эй!..
Ответом была только тишина. Тяжёлая. Глухая.
Но вдруг — звук.
Шаги.
Я замерла. Они были не быстрые — наоборот, тягучие, медленные, будто каждый шаг давался тому, кто идёт, с усилием. Или он просто хотел, чтобы я слышала. Хотел, чтобы я знала — он приближается.
Холод пробрал до позвоночника.
Я задержала дыхание, наклонившись вперёд насколько позволяли верёвки. Прислушалась. Да. Шаги остановились прямо за дверью.
Мурашки медленно прошли по плечам.
Щёлкнула щеколда.
Дверь медленно, слишком медленно открылась, будто нарочно растягивая каждую секунду. Я вцепилась пальцами в воздух, сердце ударило так, что стало больно.
И он вошёл.
Силы ушли из ног, хотя они и так были связаны — будто кто-то выбил из меня воздух. Я не верила своим глазам, не хотела верить.
— Папа?.. — прошептала я, и голос сорвался на шепот, полный ужаса и непонимания.
Он стоял в проёме, смотрел на меня так, как будто видел впервые. Лицо в тени, но я узнала бы его в любом состоянии, при любом свете.
Но взгляд… этот взгляд мне был чужим.
Он шагнул внутрь, прикрыв за собой дверь.
И в этот момент я поняла: то, что ждёт меня дальше, может оказаться куда страшнее темноты, сырости и одиночества.
—54—
Я моргнула несколько раз, не веря собственным глазам, сердце застучало в висках, будто хотело вырваться наружу.
— Пап?.. — выдохнула я, голос дрогнул. — Что ты… что ты здесь делаешь?
Он остановился. А потом внезапно рассмеялся — громко, зло, протяжно, хлопая в ладоши, будто наблюдал за прекрасным спектаклем.
— Вот как, — проговорил он, усмехаясь. — Ты и правда ничего не знаешь. Даже перед смертью твоя мать не смогла сказать тебе правду.
Я почувствовала, как мне пришлось втянуть воздух — резко, глубоко, будто само тело пыталось оттолкнуть сказанное.
— О чём ты говоришь? — спросила я, чувствуя, как пальцы сами пытаются вырваться из пут, хотя я понимала, что это бессмысленно.
Он подтащил стул, развернул его спинкой вперёд и сел прямо напротив меня. Его глаза — холодные, тёмные — впились в мои.
— О том, — произнёс он спокойно, почти буднично, — что ты не моя дочь.
— Ч-что?.. — слова будто застряли в горле. — Как это… не твоя?..
— Так и есть, — пожал он плечами, словно говорил о погоде. — Я узнал это задолго до того, как ушёл из вашей семьи.
Сердце у меня ухнуло куда-то вниз, будто земля под стулом провалилась.
— То есть… когда я была маленькой… — я едва выговорила, — ты ушёл из-за этого?
Его лицо исказила издевательская улыбка.
— Конечно. А по какой ещё причине я должен был уйти? Твоя мать скрывала это. Лгала годами. А я был молодой дурак — верил каждой её слезе, каждому слову. Носил тебя на руках, менял тебе памперсы, бегал за тобой, когда ты училась ходить… — Он хмыкнул. — А потом оказалось, что ты — просто чужой мне ребёнок.
Щёка вздрогнула, я даже не заметила, как по ней скатилась слеза. Я прикусила губу, пытаясь удержаться.
— Это… это не может быть правдой, — прошептала я.
Он наклонился вперёд:
— Раз я сказал — значит, правда. Эллочка.
— Пап… — голос дрогнул сильнее. — Может… мама просто хотела тебя разозлить? Сказать гадость? Она ведь… после твоего ухода она плакала ночами. Я слышала. Каждый вечер. Она не разрешала мне заходить, я была маленькая, я ничего не понимала… Я задавала ей вопросы, спрашивала, где ты… Она говорила… что у тебя много работы. Что ты уехал в другую страну…
Он снова рассмеялся — но без капли радости.
— Правильно. Какую ещё ложь она могла тебе рассказать? Сказать, что ты мне чужая? Конечно нет. Она сыграла в святую мать до конца.