В окопе со мной были Григорян и адъютант Виниченко. Первому я приказал навести второй заход авиации на юг, указать самолетам цели, а Виниченко попросил позвать Новикова, Бушина, Копылова и Модина, Назревало время ответного удара.
В небе вновь появилась немецкая авиация. "Ястребки" схватились с ней. Над плацдармом, охваченным огнем и дымом, завязался воздушный бой. От разрывов авиабомб дрожала земля, море отзывалось раскатистым эхом. Пыль, перемешанная с дымом, поднялась сплошным туманом, затрудняя наблюдение.
Ивакин хрипловатым голосом твердил:
- Прошу огня артиллерии. Прошу огня...
- Куда огонь? - слышался спокойный вопрос Новикова.
- По участку три, давайте огонь по участку три! Вызванные офицеры явились в окоп.
- Вот что, - сказал я товарищам, - атака противника с отметки "плюс шесть" захлебнулась. Сейчас непосредственная угроза создается на левом фланге. Но возможна новая атака в центре. Не могут же они вразброд ударить. Одумаются и ударят одновременно. Нужно действовать раньше. Подготовить контратаку тридцать седьмого и тридцать девятого полков по вклинившемуся противнику в центре.
Офицеры разошлись. Модин уже минировал берег, чтобы не пропустить танки. Новиков - у рации: переключал огонь Тамани на левый фланг, весь огонь тяжелой артиллерии налево. Майор Григорян отправился к Ковешникову обеспечить организацию контратаки одним батальоном. Копылов сказал:
- Я пойду в тридцать седьмой.
- Идите, - ответил я. - Передайте Блбуляну: нужно тщательно готовить контратаку. Он тертый калач, но в это "тихое утро" ему больше всех досталось. Пусть не торопится. Поднимете людей только по моему сигналу.
Подполковник Челов спешил к морю: нацеливать контратаку резерва дивизии вдоль берега. Бушин недовольно смотрел ему вслед: он не очень-то любил, когда оголялся штаб. Стройная ловкая фигура Челова то стремительно преодолевала открытое пространство, то скрывалась, когда огонь делался угрожающе опасным. Подполковник
был опытный человек и не стеснялся поклониться той пуле, которой следовало поклониться.
Как только наша артиллерия перенесла огонь по наступающему против полка Ивакина противнику, немцы возобновили атаку на центральном участке. Дело принимало опасный оборот.
Хоть с опозданием, но спохватились и пробуют взять нас двойным ударом!..
Вражеская артиллерия буквально душила 37-й полк. Под ее прикрытием вновь поднялась в атаку немецкая пехота и продвинулась до второй траншеи правофлангового батальона. Не так уж далеко оставалось ей до нашего КП. Пришлось вызвать к рации Челова.
- Николай Михайлович, у тебя все в порядке?
- Контратака готова, - ответил подполковник.
- Пошли учебную роту на защиту КП.
- Здорово нажимают, товарищ комдив?
- Жмут крепко. Давай быстрее учебную роту.
Начальник штаба докладывал, что батальон второго эшелона 39-го полка сосредоточивается на левом фланге. Я попросил поторопить. Немцы начали подбрасывать резервы, усиливая нажим в направлении КП. Блбулян докладывал:
- Противник овладел второй траншеей.
- Для контратаки вы готовы? - кричал в телефон Бушин.
- Нет еще.
- Что вы крутитесь, черт вас подери!.. Ивакин докладывал:
- На левом фланге полка противник ворвался в первую траншею. Потеснил батальон подполковника Расторгуева. Идет бой за опорный пункт на высотке. Наблюдаю у Клинковского рукопашный бой. Прошу огня. Прошу усилить огонь по левому флангу. Особенно по берегу.
Новиков передавал спокойным голосом координаты в Тамань. Человека, прошедшего три войны, не так просто вывести из равновесия, особенно артиллериста, с математическим складом ума. Я наблюдал из окопа за тем, как нарастает схватка, и вдруг увидел, что немецкие самолеты на бреющем полете нацеливаются на КП.
- В капонир!- крикнул я людям, находившимся со мной.
Только успели заскочить в укрытие, раздался оглушительный взрыв там, где мы раньше стояли.
Наблюдатели-артиллеристы быстро приспособили стереотрубы прямо из капонира. У одной из них встал начальник штаба артиллерии дивизии майор Ильин. Чуть приподнявшись на носках, он прильнул к окулярам.
- Пехота противника, - послышался его голос, - в трехстах метрах от нашего КП.
- Вызывайте тридцать девятый, - сказал я связисту.
- Связь не работает, товарищ полковник! - выкрикнул он, оторвавшись от телефона.
- Вызывайте по рации! Радист начал выпевать:
- "Муравей"... "Муравей"... К аппарату Ковешникова. "Муравей"...
- Ковешников слушает.
- Вы готовы, майор?
- Да, - ответил Ковешников.- Я сам веду в атаку.
- Почему?
- Комбат Трегубенко только что ранен...
- Желаю вам успеха, майор! Но не спешите! Удар должен быть одновременный с Блбуляном.
Тут же я приказал начальнику штаба, чтобы он нацелил авиацию на квадрат 15-20.
Не отрываясь от окуляров, Ильин докладывал:
- Пехота противника вновь поднялась в атаку.
- Накройте огнем, - сказал я Новикову.
- Противник подбрасывает резервы из района коммуны, - сообщал Ивакин.
- Нацеливайте, Бушин, туда авиацию. Только точнее. Точнее и спокойнее. Пусть задержат эти резервы.
Огонь нашей артиллерии угодил прямо по атакующей пехоте, и тогда была дана команда: "В контратаку!"
Батальон 39-го полка поднялся первым. Его вел Ковешников. Конечно, я не мог видеть майора в стереотрубу, но на какое-то мгновение совершенно ясно представил его грозно улыбающееся лицо, энергичные серые глаза, решительные движения. Таким я видел его, когда он вел свой полк на Анапу.
Поэтому-то сейчас я мог легко представить, как он ведет батальон в контратаку, идя впереди солдат легким полушагом-полубегом. Люди за ним шли с охотой и рвением, подчиняясь обаянию его беззаветной храбрости и его чувству ненависти к врагу. В Тамани, в скупую минуту откровенности, Ковешников сказал: "Я, товарищ комдив, одни сутки провел у них в Красноградском лагере. С меня хватит на всю жизнь".
По существу, еще юноша, он уже много испытал. Жизнь сразу предъявила ему огромные требования, начиная со Станиславского направления сорок первого года, а потом - эти сутки в Красноградском лагере... Ковешников вспоминал о них со злыми глазами. С такими глазами он шел впереди солдат, весь напружинясь оттого, что фашисты были близко...
В стереотрубу было видно, как, прижимаясь к разрывам снарядов нашей артиллерии, батальон сближался с противником.
В это же время я наблюдал: один за другим загорались танки, вторично нацеленные на наш КП. С ними вел борьбу какой-то один наш боец. Я приказал Блбуляну узнать фамилию этого солдата и немедленно представить его к награде.
Немцы залегли. Они открыли сильный автоматный и пулеметный огонь. И тогда дружно во фланг ударил с противоположной стороны батальон во главе с замполитом 37-го полка Афанасьевым. Противник дрогнул и стал отходить.
Положение в центре плацдарма было восстановлено. Нас спасло то обстоятельство, что гитлеровские офицеры не успели подбросить свои резервы на левый фланг полка Ивакина и одновременно предпринять атаку. Мы их упредили! Мы раньше перешли в контратаку на центральном участке. Это нас спасло. Тогда я не знал, кто спас наш командный пункт. Позже мне рассказал об этом майор Афанасьев.
Четыре танка, миновав окопы полка, двинулись в направлении КП дивизии. Между ними и штабом не было никого. Учебная рота еще не подошла. Никого не было, кроме сержанта Хасанова с бронебойкой. Хасанов был обучен стрельбе из трофейных пушек, поставленных для прикрытия дивизионного штаба метрах в ста от нашего капонира. "Юнкерсы" побили пушки, и у него осталось только ПТР. Сержант сказал своим друзьям: "Костьми лягу, но не допущу танки к КП дивизии. Я буду один с ними драться. Вы обеспечивайте меня".
Первый танк Хасанов поджег с тридцати метров. Во второй стрелять было бесполезно. Это был "тигр", он шел на окоп лбом, неуязвимый для ружья. Хасанов все-таки выстрелил и упал на дно окопа раненный. Когда он сумел встать, танк был совсем рядом. Сержант бросил по гусеницу противотанковую гранату. Вот кто спас штаб дивизии в то утро! Комдив мог планировать контратаку и выжидать для нее благоприятный момент, начальник штаба мог нацеливать авиацию на скопления вражеских войск, а командующий артиллерией - управлять огнем тяжелой артиллерии с Тамани потому, что метрах в ста от нас делал свое солдатское дело Хасанов.