Очевидно, противник прежде всего рассчитывал на успех массированного огня. Но Эльтиген к декабрю стал прочной крепостью. Ее отстаивали самоотверженные люди.
Перед вечером бой постепенно угасал. Странное дело - и море тоже успокаивалось. Может быть, ночью смогут прорваться и подойти к Эльтигену наши катера.
С южной окраины доносились редкие автоматные и пулеметные очереди, зато вдоль берега все чаще плясали ясно видимые в наступающей темноте тусклые огни разрывов. Вражеская артиллерия взяла под обстрел район причалов. Видимо, немцы тоже ждали подхода катеров.
Бушин докладывал: нужно переносить КП.
- Сегодня противнику не удалось добиться прямого попадания по нашему капониру. Но это дело случая. Ведь сброшено сто бомб. Завтра он, безусловно, повторит атаки и добьется цели.
- Это верно. Вы наметили место?
- Предлагаю перейти на правый фланг и разместить КП в блиндаже морского батальона. Оттуда спокойнее будет управлять боем.
- Так и делайте. Совсем стемнеет - переносите КП и к двадцати трем ноль-ноль соберите командиров.
Иван уже несколько раз пытался предложить мне поесть, но никак не мог найти удобный момент, наконец он подошел и сказал:
- Товарищ командир, вы еще ничего не ели. Я приготовил. Пойдемте.
Вместе с Копыловым мы прошли в мою трехметровую комнатушку. Иван по-хозяйски накрыл стол на двоих. Две солдатские кружки с кипятком. Две порции сухарей по сто граммов. Две порции колбасы - 50 граммов.
Только сели, прервал телефон.
- Челов у аппарата!
Я взял трубку, и сразу рука непроизвольно стиснула ее, как ложе автомата.
- Товарищ комдив! Смертельно ранен Клинковский,
- Клинковский?!
- Только что отправил его в медсанбат.
Копылов смотрел на меня не мигая. Он тоже не хотел верить в случившееся. Я отодвинул еду и встал из-за стола.
- Вы куда? - спросил Копылов.
- В медсанбат.
Копылов молча вышел следом. Почти бежали по траншее.
Трофимов доложил, что у майора оторваны обе ноги. Он в очень тяжелом состоянии. - Все же проведите нас к нему. Мы спустились в подвал, где размещались все тяжело раненные. Их было до восьмидесяти человек. Клинковский лежал сразу же у входа. Его трудно было узнать: глаза впали, нос заострился, губы посинели. Увидел нас, глаза налились слезами; Тихо, почти шепотом сказал: "Умираю, прощайте",
Трофимов держал Клинковского за руку, проверяя пульс, сказал: "Потерял сознание",
Мы прошли на середину подвала. Раненые спрашивали, отбили ли атаки, удержали ли позиции, будет ли пополнение. Отвечали, а у самих сердце кровью обливалось.
После медсанбата мы направились в 37-й полк. Жизнь шла своим чередом и предъявляла требования к тем, кто продолжал жить. Нужно было проверить, где теперь проходит передний край, насколько немцы потеснили нас в центре, как готовятся позиции на новом рубеже.
Пробираясь по разрушенному ходу сообщения, поднялись на склоны косогора западнее Эльтигена и остановились там, где проходила третья траншея обороны полка. Ночную тишину нарушали шум прибрежных волн и далекие орудийные выстрелы. Над морем мерцали всполохи.
- Это, должно быть, наши катера пытаются пробиться к нам,- сказал Копылов.
- Хорошо бы получить сегодня ночью побольше боеприпасов и особенно ручных гранат. Они нам вот как будут нужны, - ответил я. - Кроме того, побольше бы отправить раненых.
- Что-то севернее Керчи все затихло, - говорил Копылов.
- Да, сегодня с утра там была сильная канонада. Душа радовалась, были надежды на успех, но оказались - безрезультатно. Наши войска понесли потери и ни на шаг не продвинулись.
- Неужели?
- Не хотел говорить об этом, - ответил я, - но вам скажу. В девятнадцать часов я запрашивал штаб армии, и мне ответили: успеха нет.
Мы стояли, глядя на море. Там, в темноте, за проливом, лежал берег Тамани.
- Сегодняшний бой показал, Михаил Васильевич, что своими силами нам плацдарм не удержать.
- Каков же выход? - спросил Копылов.
- Выход один - будем прорываться на Керчь. Об этом я подробно доложу. Думаю, что вы, Михаил Васильевич, меня поддержите. Другого выхода не вижу.
План выхода с боем на Керчь у меня созревал постепенно. Первая наметка его возникла, когда мы с Беляковым и Ковешниковым осматривали Чурбашские болота. Тогда мелькнула мысль, не удастся ли, если дойдет до крайности, воспользоваться рутиной в мышлении противника. Правый фланг десанта упирался в труднопроходимый участок местности между Чурбашским озером и побережьем Керченского пролива. Теоретически здесь невозможны были действия крупных сил, особенно в период осенних дождей. Тщательная разведка в течение двух недель показала, что гитлеровские командиры положились на труднопроходимость этого района и слабо его обороняли. Оплошность, открывавшая нам ворота на север! Удастся прорваться через болота - пойдем на Митридат. Если захватим Митридатские высоты, положение под Керчью существенно изменится в пользу нашей армии.
Правый фланг у Блбуляна отодвинулся к поселку метров на сто. Здесь в нашей обороне образовалась небольшая вмятина, как раз в направлении КП дивизии.
- Смотри, Михаил Васильевич, как фрицам хотелось захватить наш КП!
Проходя по траншее, мы наблюдали, с каким усердием солдаты укрепляли свои новые позиции. Ночь на плацдарме всегда была заполнена упорным трудом. Ночь наша спасительница. Вот еще один штрих к характеристике противника: за все 36 суток боев на "Огненной земле" немцы совершенно не атаковали нас ночью. Это давало нам возможность восстановить разрушенные днем окопы и траншеи, пополнить боеприпасы, покормить людей и хоть немного отдохнуть.
Густая темнота плотно окутала Эльтиген. Над ним застыли мрачные тучи. Однако в восточной части небосвода появились просветы - первый признак улучшения погоды. Значит, прилетят девушки и сбросят боеприпасы. И, может быть, подойдут катера,
У площадки ручного пулемета слышна ругань.
- В чем дело?
Солдат хотел огрызнуться, но, увидев, кто перед ним, браво вытянулся и доложил:
- Расчет пулемета оборудует позицию. Докладывает первый номер рядовой Карпенко.
- Из-за чего шум?
- Как тут не будешь ругаться, товарищ комдив! Нам нужен хороший сектор обстрела, вот в этом направлении, - он показал рукой, - а там лежит фриц убитый. Здоровенный! Я его тягал, тягал, так и не мог оттянуть. Из-за него создается мертвое пространство, немцы могут завтра подползти и оттуда забросать нас гранатами.
- А вы за этим фрицем поставьте противопехотную мину.
- Во це будэ гарно. А мы не додумались, - ответил Карпенко.
- А как вы думаете, товарищи, если завтра противник опять предпримет такие атаки, как сегодня, сумеете отбить?
- Отобьем,-ответили оба солдата. - Мы сегодня их много уложили. Наша такая тактика: допускаем поближе, метров на восемьдесят, и потом бьем наверняка. Расстояние мы точно знаем вот в этих трех секторах для нашего пулемета. Давай только побольше патронов. А то стреляешь и каждый выстрел считаешь. У нас сейчас всего сто патронов осталось. Не знаем, дадут еще или нет.
- Таким героям как не дать! Прикажу, чтобы сегодня ночью больше дали патронов. А давно вы воюете в дивизии?
- Уже год. Все время пулеметчиками. Были в десанте под Новороссийском, брали Цемесскую бухту.
- А награды имеете?
- За Новороссийский бой, - ответил Карпенко, - я награжден орденом Красного Знамени, а Сидоренко - орденом Красной Звезды. За форсирование Керченского пролива оба награждены орденом Красного Знамени.
- Молодцы, - ответил я им, - если так храбро будете воевать, домой с Золотыми Звездами вернетесь. Откуда родом, товарищ Карпенко?
- Я - шахтер, - ответил пулеметчик, - до войны работал на руднике имени Артема, от Новочеркасска сорок километров, а Сидоренко ставрополец, колхозник села Михайловского.
- А кто дома у вас? - Мать-старушка... Отец был потомственный шахтер, перед войной умер. Я работал и учился, в октябре сорок второго года должен был закончить рабфак. Думал жениться осенью, была хорошая невеста. Мама писала, когда немцы подходили к нашему руднику, моя Катя ушла с Красной Армией. Сейчас не знаю, где она. Но ничего. Лишь бы живым остаться, тогда разыщем друг друга.