— Ну, ты что онемел? — вздыбился Мал. — Или для тебя важней всего смаковать заморскую подачку?
— Давай, паря, вместе погорюем... Тут, похоже, запахло ба-альшой политикой. Мол, к чему под самым боком Нью-Петроград? Вдруг простые китайцы возьмут с нас пример да тоже восстанут? Нельзя этого допустить. Лучше загодя придушить нас вместе с питерцами.
— А что там опять?
— Видно, уже схлестнулись... Прямо с утра три бравых богатыря предъявили Арнольду телеграмму Петросовета: «Керенский вовсю расстреливает большевиков» — и потребовали устраниться от власти.
Ман обмяк. Показалось, будто хрустнул не стул, а его позвоночник. Странно зашипел, словно испуская дух. Окладистая борода оттянула обвисшую челюсть. Пришлось окатывать его прямо из графина, развязывать чёрный бархатный галстук, смахивающий на обрывок удавки. Расстёгивать рубашку. Это помогло. Закатившиеся глаза понемногу ожили. С кряхтением подняв дрожащую руку, Ман судорожно затеребил мокрую бороду и опять еле слышно прошипел:
— Скверно... Очень скверно... Значит, революция опять не удалась... Пролетариат России снова обречён взойти на свою историческую Голгофу... А тут... Я ж говорил, что вокруг никакой революции... Тем паче, что в Харбине железной рукой правит генерал Хорват. Нет, доигрались... И завтра он будет здесь... Хотя зачем... Всё сделают голод и генерал Сагатовский...
Мудрец оказался прав. Им осталось только покорнейше благодарить Агарева за подновлённую тюрьму или лучше сразу кинуться в бухту. Впрочем, это ещё успеется. Пётр пошёл к Арнольду, который бесшабашно болтал с Кингом прямо на английском. Как они походили друг на друга, напоминая воскресших викингов. Низкорослый Костя, утонувший в кресле, рядом с ними походил на дремлющего кота. Страшно неловко портить задушевный разговор. Всё же Пётр подмигнул, вызвав Арнольда в коридор.
— Телеграммы отправили?
— Давно. Уже должен быть ответ.
— Он есть. Китайцы закрыли границу, оставив нас без хлеба.
— Знаю. Мне уже звонили.
— Что делать?
— Сначала, как положено, простимся с Фрэнком. Чу-удесный парень! Зачем огорчать его? А ты пока тряси Гольдбрейха или Медведева. Пусть несут ответы.
На службе господа уже отсутствовали, домой пока не явились. Пётр отвёл до трамвая полуживого Мана. Попутно заглянул в булочную, купив горячие бублики. Вполне вероятно, последние. На улицу выходить не хотелось: ливанул хлёсткий от ветра дождь. Всё, миновали сказочные деньки. Пётр съел у окна один бублик и, опасаясь упустить Арнольда, припустил в особняк. В широкополой шляпе и добротном осеннем пальто из американского драпа, друг уже маялся в прихожей. Прикидывая необходимые действия, вместе доели с водой бублики. Опять позвонили всему триумвирату. Напрасные хлопоты. Значит, пора отправляться на телеграф.
Океанский ветер льдисто сёк дождём лица и кренил, норовя повалить. За воротник потекло. Плащ моментально промок вместе с пиджаком. Ботинки захлюпали. До телеграфа Пётр изрядно окоченел. Воспитанность не позволила Арнольду прямо с улицы переться к нужному окну. Задержался в тамбуре, чтобы стекла вода. Следя мокрыми ботинками, Пётр нетерпеливо направился прямо к цели. За стеклом солнечно светились пушистые локоны пригожей молодой женщины с очень строгим взглядом тёмных глаз. Пётр невольно улыбнулся теплу, какое излучала эта красота, и неожиданно для себя по-стариковски прошамкал:
— Шдаште, шудашиня...
Она рассмеялась. Звонко и переливчиво... Как эхо далёкой юности. Пётр слушал, удивлённо страшась: вот-вот всё стихнет. И женщина умолкла, спохватясь. Восстановила дежурное лицо. Даже сурово свела к переносью золотистые мазки бровей. Но также быстро выключить свет карих глаз не сумела. Зато смогла выдержать его взгляд, виновато прошелестев:
— Извините, пожалуйста. Слушаю вас.
Пётр уже отогрел губы языком и вполне нормально сказал: