Удерживаясь на левом локте, развязываю кабель у себя на поясе, совсем нескромно ощупываю Машу, судорожно вцепившуюся в прутья решётки, и привязываюсь к балке рядом с ней. Теперь у меня свободные руки и я могу начать свою работу. Первым делом Машу нужно успокоить.
— Ты молодцом, — говорю вполне искренне, сам-то я уже давно сдох, ещё там, на болоте. — Для девушки с такой великолепной грудью ты проделала невозможную работу.
— Чем… тебе… не нравится… моя грудь?
Она тяжело говорит, едва дышит, и всё равно слышу в её словах негодование. Женщина… самая прекрасная женщина в мире! Я люблю её!
Нащупываю её затылок, забрасываю плотные волосы на ту самую грудь, по поводу которой вот-вот разгорится жаркая дискуссия, и двумя руками, с силой, безжалостно, начинаю массаж мышц от шеи до середины позвоночника. Она стонет, ругается, пытается увернуться, но я неумолим.
Когда она в третий раз повторяет: "Довольно!", я чувствую в её голосе злобу — это именно то, что нужно. Именно то, что доктор прописал. Злоба! Вот оно — истинное сердце любого движения. Будь это двигатель внутреннего сгорания, паровой котёл, электродвигатель или мышечный тяж, ползущий вверх по миофибрилле. Мы справимся! Мы злобные!
Я оставляю в покое затылок и принимаюсь за руки. Она легко отрывает правую руку от перекладины. Мои цепкие пальцы впиваются в её мышцы, будто проникая под кожу. Она стонет. Трицепс совсем забит, перенапряжён сверх всякой меры. Вот он уже расслабляется. Ещё немного, так, отлично. Левая рука.
Ха! Она будто читает мои мысли! Вот она — левая рука.
Так, здесь дела чуть получше. Рефлексы, они и в прямой кишке, неподалеку от унитаза, остаются рефлексами. Правши больше полагаются на правую руку. Левая всегда недорабатывает.
Теперь ноги. Это самое тяжёлое. Она никак не хочет довериться тросу. А мне очень важно, чтобы она хотя бы минут пять повисела в расслабленном состоянии.
— Я дурочка, — совершенно ясным голосом говорит Маша. — Навязалась на твою голову. Прости меня!
Слышу, как она плачет. Отлично! Обнадёживающий симптом. Если у организма хватает сил на истерику, значит до предела этих самых сил ещё очень далеко.
— Малышка, что-то я соскучился по женской ласке, — шепчу себе под нос, ничуть не заботясь о том, услышит ли она. — Может, сообразим, что-нибудь этакое?
Но она слышит:
— Нет-нет, — голос весел и свеж. — Боюсь, мама заругает…
Я приподнимаю штанину её комбинезона, добираюсь до гладкой нежной кожи и чуть покусываю основание икры. Она взвизгивает:
— Бесстыдник! А вдруг кто-то увидит?
Это лучшая шутка, которую я слышал в своей жизни.
Я даже прекращаю массаж. Она секунду раздумывает, потом присоединяется к моему смеху.
— В этой темени!
— За четыреста тысяч километров от ближайшего населённого пункта!
— В центре Луны!
У нас прекрасный дуэт. Эхо нашего смеха сотрясает стены. Полтора миллиона лет стояла эта шахта, не зная ни любви, ни горя. Пусть ловит мои короткие мгновения счастья. Я нашёл женщину, которая вместе со мной смеётся в абсолютной темноте над пропастью…
— Я на неё сильно не похожа? — спрашивает она.
— На кого?
— На Калиму.
Я в шоке. Будто удар ниже пояса… безжалостный удар коленом.
— Успокойся, — усталым голосом командует Маша, — я просто так спросила.
— Откуда ты о ней знаешь?
— Ты так назвал кораблик…
Вот оно что…
— По первым слогам: Катерина, Лиля, Маша. Это была шутка.
— Не нужно оправдываться. Говорю же: спросила просто так. А о том, как ты сжёг Калиму после того как переспал с ней, написаны книги. Даже фильм такой есть…
Я понемногу прихожу в себя. По моим расчётам, для восстановления сил ей нужно ещё две-три минуты. Почему бы не обсудить мою последнюю работу?
Но Маша уже переключилась на другое:
— Ты такой настоящий! Мы так завидовали Катьке. Она с самого начала повела себя так же, как и ты.
— Как?
Приступаю к массажу ягодиц. Исключительно сексуальное занятие. По крайней мере, для того, кому женщина позволяет его делать.
— Вы не обретали новую индивидуальность, вы не имели никаких сомнений относительно своего происхождения. Ты — Отто, Катерина — это Катерина. У нас было всё иначе. Воскресаешь из мёртвых, знаешь, откуда вернулся, но не знаешь куда. Мысли путаются, всё как в тумане. Должно пройти немало времени, чтобы всё утряслось…